четыре радиостанции..."
- А котелков сколько?
- Чего?
- Котелков сколько захвачено?
- Про котелки в другой раз сообщат. В этой "Правде" места не хватило.
- А наши-то че, заговорены?
- Само собой, заговорены, закопаны, зарыты. Все чисто, все гладко. Мы ж из породы...
- Кончай трепаться, информатор тоже нашелся! Придет время, все, че надо, скажут, - вмешивался в беседу Яшкин. - У тя, Булдаков, язык как помело, и за это ты пойдешь дрова пилить.
- Есть дрова пилить. Конешно, лучше бы чай пить. Но раз родина требует...
И Булдаков набирал команду на дрова, заставлял ребят ширыкать сырые сосны, и они добросовестно ширыкали, потому что промышлявший в это время Булдаков всем добытым поделится по-братски, честно, и вообще он пилить не должен, он не какой-то там чернорабочий, он... да лешак его знает, какой он, чей он, но что друг и брат всех угнетенных людей - это уж точно.
"Стариков", оставшихся от прошлых маршевых рот и действовавших на молодую братву положительным примером, мало-помалу разобрали, взамен их помкомвзвода Яшкин привел целое отделение новичков, среди которых был уже дошедший до ручки, больной красноармеец Попцов, мочившийся под себя. По прибытии в казарму он сразу же залез на верхние нары, обосновался там, но ночью сверху потекло на спящих внизу ребят. Новопоселенца стащили вниз, напинали, сунули носом на нижний ярус - знай свое место, прудонь тут, сколько тебе захочется.
Увидев бедственное положение новобранца, Булдаков, повествовавший бойцам о ходовой своей жизни, в основном удалой и роскошной, о том, как он плавал по Енисею на "Марии Ульяновой", шухерил с пассажирками, был за пьянку списан на берег, однако не пропал и на берегу, наставлял воинство:
- Требовайте! Обутку требовайте, лопоть, постелю, шибче требовайте. Союзом наступайте на их. Насчет строевой и прочей подготовки хера имя! Сами пущай по морозу босиком маршируют...
- Сталин че говорил? - подавал голос издалека Петька Мусиков, кадровый уже симулянт. - Крепкай тыл... А тут че?
Коля Рындин робко, с уважением глядел на сотоварищей - не боятся! Ни колодок, ни тюрьмы, ни Бога, а ведь они его одногодки, такие же, как он, человеки.
Заскорузлая военная мысль и житуха, ее практика и тактика от веку гибкими не бывали, все мерили по спущенному сверху параграфу и нормативу, не терпящему никаких отклонений, тем более обсуждений: есть устав, живи по нему, не вылезай, не рыпайся, и что, что у тебя ножищи, будто у слона, отросли - блюди норму, держи ранжир. Когда старшина Шпатор петухом налетел на Булдакова, на Колю Рындина, новопоселенец первой роты Попцов, уже истаскавшийся но помойкам, оборвавшийся на дровах, измылившийся на мытье полов и выносе нечистот, перешел вдруг в наступление:
- Босиком да нагишом никто... никака армия не имет права на улицу.
- Это есть извод советского бойца! - подхватил Булдаков и зашевелил ушами, начал закатывать глаза.
- Сталину, однако, надо писать, - снова издалека подал голос Петька Мусиков.
Старшина качал головой, глядя на синюшного парнишку Попцова с нехорошим отеком на лице, псиной воняющего, дрожащего от внезапной вспышки зла, от жизни, совсем его обессилившей, и выдохнул: "О Господи..."
Булдаков залез на нары, помог туда забраться Мусикову и Попцову, опершись на руки сыто лоснящейся рожей, вещал сверху:
- Сохранение здоровья и боевого духа бойца советского для грядущих боев с ненавистным врагом социализьма есть наиважнейшая задача работников советского тыла, главный политический момент на сегодняшний день.
Совсем затосковал старшина Шпатор: не зря, ох не зря всучили данного вояку и не зря, ох не зря этот герой не ушел в другие роты - там не напридуриваешься, там заставят
