Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

153

по голове. - Стучит, стучит и стучит... Год стучит, век стучит!.. - Я схватился за голову, зажал уши. - В рот бы пароход, в зад баржу!..

- Банефи-ист! - покачал головой Кандыба. - Три дня не евши, в зубах ковыряет... - Он насадил покрепче топор, вышел на улицу. Донесся бряк топора. Перестало. Слух и сердце, болезненно сжавшись, ждали стука, но шуршал снег, метелило, выло, однако не стучало. И удушливое, беспомощное бешенство, почувствовал я, капля по капле утекало куда-то

Покрученник, друг мой верный, запоскрипывает ногой по мерзлым половицам, мы поговорим и, улегшись рядом, выспимся, добудем дров, еды, и все станет хорошо. Но Кандыба отчего-то не являлся. Я всполошился, хотел бежать на улицу - упаси Бог снова остаться одному. Но дверь распахнулась, и я радостно заорал: "Не упади!" Кандыба прямо с порога бросил два ящика к печке, сам сиганул следом, удовлетворенно выдохнув:

- У "тройки" смарал! Банефист! - Глазенки Кандыбы смеялись, сияли - поглянулось ему новое слово.

- Бенефис, охламон!

- Банефист лучше! - хряпая ящики топором, возразил Кандыба. - Про баню напоминает. - Он довел печку до гудения. - Когда в бане был последний раз?

- Не помню.

- Нас каждую декаду гоняют.

- То-то и сияешь! - Я утер нос до блеска измазанным рукавом пальтишка, сел, почти навалившись грудью на печку. - Думал, мент за мной охотится. Как ни приду - насторожки нету...

- Нужен ты менту! Им есть кого ловить. Понаряднее.

Мрачноват все же мой друг Кандыба, мрачноват, хотя и одет, и сыт, и в бане часто моется, с лица желтизна пропала. Небось гложет, гнетет бродягу тоска по вольной жизни, будь она неладна!

- Ну, как твой новый дом? Родня как?

- Родня от старого бродня! - не принимая моего тона, буркнул Кандыба и стал шариться по избушке. Из щели подоконника выковырял бычок - сам и прятал когда-то, сильный бычок - половина "беломорины". Оживел корешок от такой находки, закурил, распахнулся. На нем рубаха свежая, хоть и неновая. - Дом как дом. Получше, правда, канского, из которого я летось мотанул. Побогаче. - Он затянулся по-взрослому умело, густо выдохнул дым, щуря глаз. - Воспиталки тоже всякие, есть дуры дурами, которые ниче, ходят в детдом все равно как на лесобиржу доски складывать. А которые и папой и мамой сразу быть норовят!.. Этих братва со свету сживает, - Кандыба до трубочки дососал бычок, защелкнул его в тугую дверь печки, посидел недвижно, ровно бы забыв про меня, и неожиданно улыбнулся, так же, как в прошлые наши отрадные времена, всем лицом: быстрыми глазками, кругляшком носа, широкими губами. - Одна щебетунья-мамочка бегает, кудряшками трясет: "Вороваць нехорошо! Драться и ругаться нехорошо! Учицесь, деци! В этом ваша достойная благодарность за цЕплую о вас заботу!.." Про великих людей трещит, какие они все были послушные, как все время помогали родителям, как старательно учились, примером были для всех... Макаренку какого-то часто поминает. Не знаешь, кто такой?

- Писатель и педагог.

- Вон под кого она мазу держит! А умишка, ха-ха!

- Не стучит, - вслушиваясь в гул и вой ветра за окном, облегченно вздохнул я, прерывая рассказ Кандыбы. - Еще б постучало, я бы топором разнес все тут...

- Бывает. Ты вот чЕ: кидай хазу. Не перегодовать в ней. Такая тут долгая зима, блиндар! Айда со мной. Бумажку не выбросил?

Я помотал головой - не выбросил.

- Д-да-а, брат, уж долгая так долгая! - я опустил

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту