Изучали они чего-то в тундре и обледенели - самолет гробанулся. На могилу, не по правилам, не на кладбище, в центре города, у горсовета сделанную, пионеры и всякие заслуженные люди приносят цветы.
- Задремал? - Я вскинулся. Раиса Васильевна кивком показала, чтоб я освободил место, села, расписалась в продолговатой бумажке со штемпелем и печатью, перехватив мой взгляд, на мгновение сникла, затем коротко, с устоявшейся болью молвила: - Сын. - И протянула мне бумажку: - Вот тебе направление... В детдом направление. И не вздумай не пойти!..
Раиса Васильевна проводила меня до запасного выхода - не хотела, чтоб я прошелся по коридору родной школы, и уже на площадке лестницы спросила:
- Ты любишь читать?
- Ага.
- Так вот тебе мой совет: никогда не бросай книжки. Читай. Больше читай. И не дерись. Нехорошо это. Ладно, ступай. Тебе еще много назиданий слышать. - Раиса Васильевна посмотрела в сторону со вздохом: - Горазды мы на них. Благо ничего не стоят. Мужики и бабы, бывало, сперва хлеб голодному, потом молитву. Мы ж наоборот... - Раиса Васильевна осеклась; отвалил мне Бог рожу - все, что переживаю, на ней видно. - Варежки где? Потерял?
- Нет у меня варежек. Рукавицы-верхонки есть. Я в них дрова рублю.
- В детдоме выдадут. Ну беги, беги! Холодно тут. - Раиса Васильевна куталась в теплую шалюху или шарф, под которым еще пестрел свитер. "И чего человек мерзнет? На лестнице потеплей, чем в "моем доме", и одежда - не моей чета!" - думал я, томясь: не хотелось мне в детдом, но нельзя обманывать Раису Васильевну. Если таких людей начнешь обманывать, хана тогда всякой вере и совести.
Спустившись по лестнице, я поднял голову, увидел еще раз Раису Васильевну, не всю, только седую ее голову, склоненную над перилами, увидел и огромные, куда-то в пустоту глядящие глаза. Серой совой, ослепленной снежным светом, почудилась мне женщина из гороно, которую я видел в первый и последний раз - весной во время ледохода он скончалась от больного сердца. Ее портрет был напечатан в газете "Большевик Заполярья". Я хотел содрать газету с забора лесобиржи и вырезать портрет Раисы Васильевны, да где же мне было его хранить-то? - ни блокнота у меня, ни бумажника в ту пору не было.
***
Сподобило меня прочитать какую-то дряхлую книжку о старом приюте да баек досыта наслушаться от обитателей старого театра о специсправиловках, о страшных детдомах. Понимал я, конечно, что кормить ивасями и не давать воды, пороть проволочной плетью, бросать в карцер, где крысы живьем съедают нашего брата, - в детском доме едва ли станут, но все ж страх камнем лежал на дне моей души, и без того уже крепко надорванной. С людьми схожусь я трудно, а в детдоме ведь не просто люди - шпана там, и волю, так мне поглянувшуюся, терять не хотелось. Пусть голодную, бесприютную, одинокую, но волю: живи как хочешь, делай что угодно. И главное, верилось: наступят, не могут не наступить времена счастливые.
Словом, решил я не торопиться и глубоко обдумать положение. "Никуда от меня не денется детдом-то".
Неторопливо прошел я мимо тринадцатой школы, пооколачивался в хлебном ларьке. Ничего там не обломилось. Я особо не горевал: как-никак маленько подкрепился в гороно. Вырулив в свой переулок, я посеменил вдоль заплота конного двора и замер: такая постигла меня неожиданность. Бабушка моя, Катерина Петровна, принялась бы при такой неожиданности кресты
