Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

89

хариусов на обманку, смотрел, как мужики галятся над крысами, хотя и жутко было, все равно смотрел, слыша, как стынет кровь в жилах, в спину ровно кто гвозди вколачивает, сердце заходится, - но я - мужик, охотни- ком буду, зверовиком, стало быть, мне никак не полагается расти трусом.

Зимой на мельнице случилась авария - перепившийся мельник пал на посту. Жернов какое-то время колотился вхолостую, затем из-под него выжало клин, жернов рухнул на передачи, те на колеса осели - все сооружение хрустнуло костями и замерло. Шумела только вода под колесами и на водосливах.

В прежнее время не раз сотворяли по пьянке и безалаберности аварии на мельнице мой папа и дедушка Павел. Яков Максимович дрыном их бил, загоняя с пешнями под колесо, в холодную воду, где папа и добыл неизлечимую болезнь. Он и эту аварию воспринял без особого потрясения. "За неделю наладим, - сказал беспечно Болтухину, - отдолбим колесо, окуем жернов и с песнями меленку пустим. Ведро самогонки "на колесо" - и ты узришь настоящую трудовую энтузиазму!"

Вместо ведра самогонки папе, как вредителю, "выставили" пять лет в приговоре и отослали проявлять "настоящую трудовую энтузиазму" на Беломорканал.

Вернулся папа через два с половиной года со значком "Ударнику строительства Беломорско-Балтийского канала им. Сталина", ввинченным в красный бант. Значок этот папа выдавал за орден. Держался папа так, словно бы не из заключения, не с тяжелой стройки вернулся, а явился победителем с войны - веселый, праздничный, гордый, с набором "красивых" городских изречений, среди которых чаще других он употреблял: "В натури".

В первый же вечер влетел в избу закадычный папин друг и собутыльник - Шимка Вершков, еще от дверей крича: "И где тут Петра? Где мой дорогой трут-товарищ"? - на ходу выжимая трогательно-чистые слезы из радостных и потрясенных глаз, протягивая руки для объятий.

Ответной готовности к объятиям не последовало. "Чисто", по-городскому одетый мой папа, с "орденом" на лацкане пиджака, строго сжал губы и, удерживая Вершкова рукой на расстоянии, сурово молвил:

- Па-а-агадити, тонарищч Вершков! Па-а-гади-ити! - Шимка, совершенно растерявшись, опешил, в недоумении пробовал улыбаться, по лицу его, попрыгивая, продолжали часто катиться светлые, ребячьи слезы. Значительно поглядев на застолье, на всю родню и разный народ, к нам сбежавшийся, папа пригвоздил Вершкова, да что там пригвоздил, расшиб, можно сказать, в лепешку вопросом, глубина, смелость и значимость которого потрясли все наше село и надолго утвердили авторитет моего родителя как человека "мозговитого", обладающего способностью говорить и мыслить "по-начальственному". - Абъиснити мне, товарищч Вершков, и абъиснити в натури, за что, - папа сделал паузу, - за что и па-ачиму вы упрятали меня за сурову теремну решетку? - На последних словах голос папы осекся, задрожал, и губы его повело в сторону.

Бабушка моя заутиралась концом платка, дядя Ваня, шумно и сочувственно засопев носом, налил в папину рюмку водки. Но папа ее решительно отставил, сплеснув при этом на скатерть. И, все так же сурово хмурясь, настойчиво ждал ответа. Застолье молчало. Народ весь пугливо замер, лишь бабушка Катерина Петровна, вытирая слезы, качала головой, и по выражению ее лица, по горести, совсем уж безутешной, полуприкрытой снисходительной улыбкой, можно было догадаться: она до тонкостей постигла всю невеселую

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту