"Ну чисто из пушки палит! Спят ведь люди-то, робятишки набегались, без задних ног свалились..." Дед: "Бу-бу-бу" - в ответ и начинает закуривать. Бабушка снова на него наваливается: "И жрет, и жрет этот клятый табачишша, ну ни дня ему, ни ночи!" Дед опять: "Бу-бу-бу", и все стихает. Потом уже дед с кряхтением, щелкая костями, слазит с курятника, нашаривает на шестке печи теплые катанки, засвечивает фонарь и тоже надолго исчезает. Появившись, заносит с собой и пускает в дверь морозного, сладкого воздуха, завывая, зевает и влазит на курятник. В избе снова поселяется тишина.
Спустя время между дедом и бабушкой начинается озабоченный разговор, совершенно недоступный нам, малым ребятишкам, упорно борющимся со сном. "Навымнуло, брюхо затужело, переступает чижало, беспокоится". - "Куда головой-то лежит?" - "Наполночь". - "Ну, стало быть, ночью и жди". - "Да-а, уж спать надо вполглаза". - "Все уж сроки навроде прошли". Бабушка шепотом считает во тьме и успокаивает деда: "Так-то, по дням-то, вроде бы и прошли, но она ж у нас барыня, всегда перехаживат... - И, подумав, продолжает как бы про себя, но с явным расчетом, чтобы и деду было слышно: - Я как поведу коровенку к быку - все как надо быват - огуляется, завяжется. Как наш хозяин пойдет, так и жди прорухи... Ну никакого ответственного дела не доверяйНу везде сама поспевай, досмотривай..."
Дед бубнить было начал, но потом закряхтел и утих, пуская во тьму реденькие, приглушенные вздохи. Переживает дедушка. Думает, отчего он такой бесталанный уродился, все у него идет через пень-колоду... ладно вот баба попалась удалая, пропал бы без нее, пропа-а-ал! Тут и говорить нечего и думать не об чем.
- Может, ее в город, к ритеринару свести?
- Стельну-то? В последнем-то сроке? Ну, хозяин у нас! Ну, голова!
- Дак сама же в сумленье. Может, говоришь, не завязалась?..
- Я не знаю? Я не знаю? У меня перва корова на дворе? У меня их перебыло больше, чем у тебя, у красавца такова, девок на повете!..
- Оно конешно... Так-то бык каченскай, злой. Орет, глазом верьтит, на Пеструху целится, аж слюна в роте закипела. Покрыл навроде справно, без промаху...
- У ково слюна-то?
- Да у быка! Пеной, холера така, брызгат, глаз кровью налитой. Копытом землю бросат! Я аж попятился.
- Испужался?
- Аха.
- Вот и пропятился! Теперь живи не тужи, жди холоду в петровки...
- Ох-хо-хо-о-о... Живешь, живешь, одно переживанье за другим.
- Нет, надо эту барыню со двора сводить, надо нетель запускать.
- Дак и нетель избалуешь. Барыней сделаш.
- Барыней... От барыни и молоко барско! Чье молоко красноярский базар выделят?! То-то!
- Да так-то оно конешно...
- Ох-хо-хонюшки... Витька! А тебе чЕ не спится? Ты ково караулишь? Тоже Пеструху?
- Ага, тожа.
- Молочка охота? Замер. Ну, погоди, потерпи. Бог милостив...
И снова бдение в темноте, шептание молитв, хождение на улицу с фонарем. Днем к бабушке не подступись. "Да отвяжитесь вы, окаянные! - устало бранится бабушка. - Не до вас!"
И нот наступает еще одна ночь - чаще всего всякие таинства свершаются, как им и положено, ночью. И вот, стало быть, глухой ночью слышатся торопливые, грохающие, по звуку даже радостные, добрую весть несущие шаги. Дедушка с высоко поднятым фонарем бухает дверью и еще от порога звонким, молодым даже голосом извещает:
- Ну, старуха, с телочкой!
Бабушка мигом вскакивает с кровати, нащупывает ногами катанки,
