Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

213

раз, когда я слышал его, этот плач, сердце останавливалось у меня, и думал я: если все женщины земли соберутся на солдатские кладбища, мир содрогнется и падет ниц перед этим горем.

Кровью залитая книжка

На улице Предмостной ткнулся в меня человек в помятом пиджаке:

- Восемь копеек, - хрипит. - До дому доехать... - И сует мне красную книжку. Пригляделся - инвалидный билет. - Восемь копеек. Ну, гривенник! - и все сует и сует книжку.

- Ты что? - растерялся я. - Ты что?

Хотел крикнуть: "Кого позоришь? Чего позоришь?.."

Да ведь бесполезно. Не поймет. И только повторялось и повторялось, беспомощно, растерянно: "Ты что? Ты что?.."

У меня у самого под грудью лежит инвалидная книжка - самый горький и дорогой документ. Я его редко достаю - нас мало осталось. Скоро и книжки, и инвалиды войны исчезнут...

А этот людям в лицо тычет, на выпивку серебрушки вымогает кровью облитой книжкой.

Стыдно-то как, Господи!

Горсть спелых вишен

- Куда ты прешь? - кричал дежурный по комендатуре города Винницы на сержанта в хромовых сапогах и с портупеей и одновременно отстранял его от барьера, стеной ставшего между властью и посетителем.

- Не имеешь права орать! - тоже громко возражал сержант с портупеей и стучал кулаком по медали "За боевые заслуги". - Я кровь проливал!

- А я что? Сопли? - еще больше завихрялся дежурный.

- Кто тебя знает? - сомневался сержант. - Вон личность-то отъел...

- Отъел?! - подскакивал на стуле дежурный. - Давай померяемся.

Было неловко слушать дежурного с офицерскими погонами. Злил и сержант, который лез на рожон и не уступал ни капельки старшему по званию. Он был наглый, этот сержант, и думал, что нахальством можно всего добиться. Глядя на него, осмелели и другие, задержанные на улице и на станции военные без увольнительных, а то и без документов. Они стали посмеиваться, курить без разрешения и вообще вести себя вольно.

Я отошел от барьера в угол и сел. Надоели. Все надоело. Черт меня дернул отстать от эшелона в этой Виннице! Ни ближе, ни дальше.

Нас, шестьдесят нестроевиков, ехало куда-то или в Никополь, или в Джамбул, на какую-то работу. Никто нам толком ничего не рассказал, паек на станциях мы добывали с боем. Нас, нестроевиков, всюду оттирали, ставили в хвост очередей, и вроде бы уж и за людей не считали: дескать, и без того дым коромыслом, а тут еще путаются под ногами какие-то доходяги.

На земле наступила большая неразбериха, и на кого обижаться, невозможно было понять. Военные отвоевались и ехали по домам как придется: на крышах вагонов, в тендерах, на машинах, в спецэшелонах, на лошадях. Один старшина покатил даже в фаэтоне.

Доконали солдаты врага и норовили как можно скорее попасть домой. И это было сейчас для всех главным.

Шел август. А День Победы я встретил на госпитальной койке. Но до сих пор мне снился фронт, до сих пор меня все еще мотало, вертело огромным колесом, и война для меня никак не кончалась, и пружины, нажатые до отказа там, внутри, никак не разжимались.

А тут еще умудрился отстать от эшелона! Возьмет этот горлопан дежурный и ухнет меня вместе со всей задержанной публикой кирпичики таскать либо рельсы. Потом доказывай, что ты не верблюд. Уйти отсюда, что ли, пока еще не поздно?

- Ты видишь, в углу солдат сидит? - услышал я голос дежурного и не сразу понял, что это обо мне. А когда понял, вскочил и такую выправку дал, что медали звякнули и разом испуганно замерли. - Орел! - восхитился мной дежурный. Я ел его глазами. - Час сидит, другой сидит и ни мур-мур! - продолжал хвалить меня дежурный. А почему? Потому, что дисциплину знает, потому, что доподлинный фронтовик- страдалец. И он сидит и череду ждет, хотя у него вся грудь в заслугах, а у тебя всего одна медалишка, и ту небось на тушенку выменял. Выменял ведь? Ты меня не проведешь! Вольно, солдат! - скомандовал мне дежурный. - Сколько ранений?

- Четыре, товарищ лейтенант!

- Дай человеку сесть! - гаркнул лейтенант на разваливших- ся по лавке военных, и когда те испуганной стайкой отлетели в сторону и я сел подле барьера, он, не спрашивая, курю я или нет, дал мне папиросу, и этот знак величайшего внимания привел в уныние всю остальную публику.

- Отстал от эшелона? - уверенным тоном всевидящего и всезнающего человека спросил дежурный.

- Отстал, - упавшим голосом подтвердил я и закашлялся, потому что был некурящим. Я был твердо уверен, что надвигается

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту