Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

191

контролерша не стала устанавливать мой возраст. Она поспешно оторвала корешок билета и подтолкнула меня: "Садись на свободное место. Кино началось".

Увидев, что коричневая занавеска в зале уже задернута, что вторая контролерша запахивает створчатые двери, я стриганул в еще не совсем затворенную дверь и долго стоял ошеломленный возле занавески. "Чего стоишь? - зашикали на меня. - Садись!" Не отрывая глаз от экрана, я ощупью пробирался по узкому междурядью, нащупывая чьи-то колени, наступая на ноги, затрещину уж получил и несколько тумаков в спину, но все глядел, глядел на экран, где говорилось не по-русски, внизу мелькали строки перевода, которые я не успевал читать, да и читать их было незачем - то, что совершалось на экране, было так высоко, что слову недосягаемо и словом не объяснимо - понял я скоро.

Вот говорят, "красивенькая" литература и роскошная киношная жизнь отвлекают людей от суровой действительно- сти, лишают их точных ориентиров, обезоруживают, в особенности молодых, делают благодушными и равнодушны- ми, стало быть, и слабыми перед жизнью. Но если люди устали от бурной деятельности, отупели от речей и маршей, от ежеутренней "молитвы", исполняемой по радио Марком Осиповичем Рейзеном: "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек..." Если мороз, пурга, круговерть снежная, зима бесконечная, отторженность от земли обетованной, забитые "под завязку" бараки спецпереселенцев со старостой во главе, который раз в месяц должен в комендатуре отчитываться "по головам" за свое "население", называлось это вежливо - "отмечаться", и в первые годы переселения каждый "элемент", достигший шестнадцатилет- него возраста, отмечался сам, отдельно, потом послабление вышло. Слухи, один другого страшнее, высылки, перемещения, всеобщие колотухи во имя светлого будущего. Если существует человек, как деревянная игрушка на нитке - в подвешенном состоянии... Кто эту нитку дернет? Куда потянет? Так вот, если в такую среду, в такую глушь врывается искусство, подобное фильму "Большой вальс", оно становится не просто лучом в темном царстве, по и глотком живительного воздуха. Люди на фильме "Большой вальс" плакали о другой жизни, которая, пусть и в кино, все же была. Фильм "Большой вальс" сделал в ту пору большую работу, чем все наше плакатное, крикливое, судорожное искусство "новой эры".

И на войне, да и после войны, бывало, как только зайдет разговор о кино, так непременно кто-нибудь, чаще всего из парней, мягчая взглядом и лицом, спросит: "А ты помнишь?" - и если забыл название, умеет, не умеет петь, имеет, не имеет голос, непременно напоет: "Нарай-нарай, нарай-пам-пам..." - "Сказки венского леса", Карла Доннер в широкополой шляпе и великолепный Шани, Иоганн Штраус, лес, озаренный утренним солнцем, полный пения птиц, кибитка, музыкально постукивающая колесами, чудаковатый и добрый извозчик, зарождение мелодии, полной любви и утреннего света, вальс, вырвавшийся из двух сердец: "Гро-ос воле. Дас ис воле".

Ну, а в моей жизни фильм "Большой вальс" - особая статья. Когда меня спрашивают, был ли я когда-нибудь счастлив, твердо отвечаю: "Да! Был!" - и рассказываю про тот день, точнее, про зимнюю заполярную ночь, когда брел, гонимый пургой, и прибрел к кинотеатру, как увидел рекламу фильма, как дрогнуло во мне что-то, как я решил найти рубль и нашел его, как смотрел "Большой вальс" и почти весь фильм уливался слезами от умиления и еще от чего-то, мной тогда, да и по сию пору до конца не отгаданного.

Фильм этот был еще и тем хорош, что познакомил нас, уставших от маршей и барабанного боя, с нежной музыкой, и она стала часто звучать по радио и в залах. И после, где бы я ни слышал вальсы Штрауса, в первую голову "Сказки венского леса", закрою глаза, и вот оно, небо и земля, замешенные в белом тесте пурги, деревянный городишко на краю света, парнишка, бредущий куда-то и зачем-то, и музыка, музыка над всем этим, радостная, сияющая, красивая музыка!

Как-то среди трофейных фильмов в потрясающей американской картине "Я - беглый каторжник" увидел вдруг знакомое, да нет, уже родное лицо и вздрогнул: "Он!" - и смотрел картину ту как продолжение картины давней.

Фернан Граве - фамилия артиста с прекрасными глазами, о каких Лев Толстой сказал неповторимо - "как мокрая смородина". Карлу Доннер, эту шикарную обольстительницу, умеющую так страстно любить: "О-о, Шани!" - и красиво страдать,

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту