Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

160

- то под мышками их зажмет, то в карманы спрячет, а все нет грева. Сопутники его из музыкантов, из местных интеллектуа- лов не обращают внимания на неладность, происходящую с гостем, а вот старушка, березовой метлой и сторожбой кормившаяся подле храма, заметила.

- Поце, милый, рукам место ищошь? Мерьзнут?

- Мерзнут, бабушка, мерзнут. А мне вечером играть. Нельзя руки остужать.

- Дак вот возьми мои рукавички. Возьми, возьми, болезнай. Оне хоть и в латках, но чистые - я их кажну неделю мою.

Гость охотно подставил руки, бабушка надела рукавички, согретые своими руками, на бесценные руки пианиста, и маэстро ожил, повеселел, долго еще оставался в Софийском соборе - там есть чего смотреть, говорят, одних фресок около пяти тысяч метров.

Уходя из собора, Гилельс вернул бабушке рукавички и, приложив ладонь к левой части груди, поклонился ей легко и элегантно, как это умел делать только он, без заискивания и ужимок:

- Благодарю вас, родимая! Вы очень, очень мне помогли.

Этот случай мне рассказала работница и заботница вологодского музея Ирина Александровна Пятницкая. Недавно ее не стало, и Эмиля Гилельса уже нет, давно уж нет на свете и бабушки-привратницы - помянем же их добрым словом и пожелаем всем Царствия Небесного - каждый из них умел делать добро на своем месте и служил ему в меру своих сил.

Последняя народная симфония

Когда я смотрю и слушаю по телевидению дивное действо под названием "Играй, гармонь", меня всегда душат слезы.

А душат меня слезы не только от восторга, но и от горестного сознания того, что братья Заволокины вместе с остатками нашего замороченного народа творят последнюю радостную симфонию России.

"А Русь в сиреневом дыму и плачет, и поет", - не раз про себя повторил я слова поэта, слушая русскую гармонь, а она переборы льет-заливается, а из груди стон: "Да куда же? Зачем? Почему все это уходит?!"

И братья-крепыши, сибиряки, и подвиг их творческий ужли напрасны? Где, из чего взять веру в завтрашний день, ведь она без народной музыки, без пляски, песни и радости невозможна.

Сброд и шпана рождают сбродное злобное искусство, народ - народное ликующее.

Где же наш народ? Куда он улетел? Куда уехал? Убыл надолго ли и песни с собой унес?

Развращенец

Он был уже изрядно потаскан и жизнью утомлен, когда довелось мне с ним познакомиться на одном из частых в ту пору семинаров молодых писателей. Подавая крупную, но вялую руку, кривя морщинистый рот, он лениво представился: "Развращенец!"

Происходил он из крепкой рабочей семьи коренных уральцев, заимствовал от родителей кучерявую голову, широкую грудь и некую природную силу и стройность, может, даже стать, заметно уже смятую, и нажим на букву "щ" в разговоре, которым охотно, к месту и не к месту он пользовался. Новознакомцев забавляло, когда он, потягиваясь и зевая, говорил: "Дак ще, парни, однако, пора освежиться, лавки-те отворилися, кажись..."

Книги он писал только на злобу дня, и они у него пеклись, как блины на масленицу, а если сказать по-уральскому, как шаньги. Да все книги с броскими, неотразимыми для издательств названиями: "Отблеск пламени" - про металлургов, "Заря негасимая" - про старых революционеров, "Гранит не плавится" - про уральских камнерезов. За "Отблеск" получил он премию Ленинского комсомола, был быстренько оформлен в Союз писателей, избран в местное бюро и в редколлегию столичного молодежного журнала, зачислен на Высшие литературные курсы, где беспробудно пил, трепался и путался с какими-то окололитературными дамочками. Поскольку "Отблеск пламени" был инсценирован, экранизирован, превращен в оперу, в его прокуренной, запущенной комнате все время роились люди "от искусства", в открытую дверь лауреата валил сигаретный дым, катился мат и возгласы типа: "Нет, только свободная литература дееспособна!.."; "Искусство задавлено политиками!.."; "Культура гибнет под напором серости!.."; "Но придет, придет конец нашему терпению!.." И стихи, стихи: "По вечерам, над ресторанами"; "Не жалею, не зову, не плачу"; "Шансон- эскамильо, шансон-эскамильо, шансон-эскамильо - святое вин-но!..".

Когда деньги от стипендии подходили к концу, а был "развращенец" вечно в долгах, он выползал в коридор мятый, распухший, в просторно на нем болтающемся спортивном костюме с лампасами и говорил мимо по коридору проходившему курсанту или заезжему богатому товарищу с Кавказа:

- Зайди, старичок, освежись!

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту