Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

146

Гызин и наводчик Кушаков - после похорон подались по оврагу вниз - умыться и попить, однако, переглянувшись меж собой, прихватили лопаты, и по дороге к ключу Гызин буркнул:

- Кобылке токо бы потеха, закопать - того нету!..

Наводчик мог бы сказать Гызину: "А сам-то?.." - но они давно воевали вместе, ели из одного котелка, откапывали друг дружку из заваленной взрывами огневой позиции, так что Кушаков и без слов знал - напарник его сейчас как бы после похмельного угара, чувство вины его гнетет, и он будет говорить всякое, выслуживаться, неизвестно зачем вести себя не по-мужицки - мелковато. Гызин пивал до войны, не всякий раз и получку до дому доносил, потом семенил перед женой, метусился, да и подызмельчал незаметно натурой.

С видом знатока Гызин похватал горстью мертвого зверя за бока, развел куделыю-мягкую шерсть на кочковатом загривке медведя, подул в нее и важно сказал, усаживаясь на голыш, маковкой выдавшийся из травы, сочным островком окружившей исток ключа:

- Чистой ости шерсть. Подшерсток уже пепелится. - И начал сворачивать цигарку.

Кушаков посомневался насчет подшерстка: какой подшерсток у зверя, которому в глухой берлоге лежать? Не белка ведь, не куница. Но он снова ничего не сказал. Закурив и зачем-то отогнав рукою дым, поплывший в сторону друга, который и сам сидел, зажав цигарку губами, Гызин добавил со вздохом:

- Скоро зима! Еще одна. - И тронул ботинком тушу зверя: - Выгулялся пан-михаил на селянских овсах! Может, оснимаем?

"На тутошних овсах, как на солдатских сухарях!" - хотел возразить Кушаков, да так глотнул дыма, что зашелся в кашле и сердито замахнулся бросить цигарку в желоб ключа, но изменил решение уже в замахе, остановил руку и, разжав пальцы, уронил окурок под ноги.

- Оснимаем, командиру батареи шкуру отдадим.

- Ему только медвежьей шкуры до полного счастья и не хватает! - глядя, как серым слепнем шевелится и пожужживает в траве газетный окурок, заговорил наконец Кушаков. - А так уж все есть: на груди ордена, в паху осколки, полсотни гавриков-потешников на шее и в придачу взводный, который за год учебы в артполку так и не запомнил, с какого конца пушку заряжают...

- Не осымывать так не осымывать. Я ведь так это. У него все одно шкура с мясом состылась, не отодрать.

- На ем сала, как на борове! Состылась...

- И сало не лишнее. Пользительное... Чего это ты сердишься-то?

- Да не сержусь я, - дождавшись, как отшипел в траве окурок и синяя ниточка дыма сплелась с травкой, тоже осипевшей от ожегшего ее инея, глухо произнес Кушаков. - Зверя мне жалко. Бедный зверь! И ему спасенья нету...

- А людей? - вскинулся Гызин и ровно бы даже обрадовался, что вот наконец-то и у него нашелся основательный предлог возразить другу. - Сколько в яму-то рядком положили?

- Да-а... Пока дошли до Карпат, наоставляли. - Кушаков поднял лопату и, опершись на нее грудью, смотрел на зверя, будто все еще дожидаясь, что тот вскочит и деранет от них в кусты. - Может, завтра и самим рядком лечь. Разве в этом дело?

- Не береди ты, Шура, душу себе и мне! Ну, растревожил тебя михайло, и меня растревожил.

Гызин заморгал жалостно, глядя поверх кустов, совершенно расстроившись и забыв о том Гызине, который вдохновенно метался возле пушки и огрел невинную зверину, выпачкав его морду банником, черным от пороха и склизким от кипящей смазки. Вспомнилось даже, как зверь глупо облизнулся и тут же отфуркнул брезгливо черное пушсало, а он, Гызин, про себя или вслух, вроде бы вслух, заорал: "А-а, не глянется тебе наше угощение! Не глянется?!" - и банником медведя, банником...

- Закапывать давай, - тихо и повинно вздохнул Гызин, - я так упехтался за день - руки-ноги отымаются. Месту рад.

Солдаты принялись забрасывать зверя размоченной черной землей. Под остро наточенными лопатами хрустели коренья трав, дудок и смородины. Когда над зверем вырос свежо чернеющий бугор и артиллеристы, еще раз попив зуб ломящей водицы и умывшись из ключа, утирались подолами рубах, Кушаков сказал примирительно:

- Мартышкин труд! Лисы разроют. Воронье склюет. Мыши источат.

- А это уж совсем не наше дело, Шура. Круговорот природы...

Кушаков покачал коротко стриженной головой: "Круговорот! Ах, люди, люди, чего только не напридумывали, чтобы оправдать себя, обелить.."

Над лесом неуверенно всходила настороженная луна. Отблеск ее пробно шевельнулся в воронке ключа и ртутью покатился

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту