Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

117

- Ничего, ничего, - тихо отозвался Дима. - Вы так хорошо разговаривали. - И, помолчав, собравшись с силами, добавил: - Так редко встречаемся и редко говорим по-людски...

Помню, как в Вологде, в областной библиотеке, Дима нежданно-негаданно встретил свою однополчанку - вместе в войну были на Северном флоте, - и сиял, и счастливо всем представлял пожилую женщину. Помню его несколько горячих выступлений на редколлегии "Нашего современника", хорошо помню некоторые его стихи, особенно злое, страстное стихотворение, бьющее под самый дых обывателя, "Болельное", с хлесткими последними строками: "Хлеба и зрелищ! Как перед нашествием варваров на Рим!"

Обывателю-то хоб што - он не читает стихов, он по-прежнему ходит на футбол, лижет мороженое, выпивает из-под полы, орет по-бараньи, свистит. А Дима, старый боевой моряк и поэт, - сгорел!

В номерах четвертом и пятом "Нашего современника" еще значилась его фамилия, обведенная черной каемкой, в шестом фамилии уже нет, сдавили, стиснули верхнюю строку, нижнюю подсократили - в мире одним человеком стало меньше, будто волна сомкнулась с волной в безбрежном океане. "Такая се ля ми", - вздохнул как-то при мне в поезде интеллигентно себя понимающий человек в шляпе.

Злая собачонка

Ничего не забывает народ, и - как ни суди, ни ряди - образ, им созданный, живуч и долговечен.

Жил я в глухой деревушке на Урале. Напротив обитала семья пастуха, безалаберная, драчливая, шумная и всегда голодная. Зауголки когда-то крепкой красивой избы сколоты на растопку, крыльцо проломано, окна перебиты. В летней половине, что вторым этажом слажена над зимним двором, и рама вырвана. Остались лишь подоконник да подушки с прибитыми к ним старинными фигурными наличниками.

Несмотря на бесхлебье, жила у пастуха собачонка, похожая на подсвинка, почти бесшерстная, с помороженными ушами, с курносым носом, плюгавая собачонка, но с таким въедливым голосом, что слушать ее было невыносимо. Лаяла она круглые сутки. Встанет лапами на низкий подоконник летней, пустой половины избы, тявкает и тявкает, тявкает и тявкает...

Трогать эту тварь нельзя, прикрикнуть тоже - зальется пуще прежнего, завоет ушибленно, а то оскалится мелкими зубами, поднимет на загривке щетинку, долго будет помнить и караулить того, кто ее напугал или обидел, и какое бы время ни прошло, обязательно отомстит: подберется сзади - и цап за штаны!

Ночевал у меня в избе старикан грибник и не спал из-за собачонки всю ночь, ворочался на печи, матерился. Утром, измученный, трясущийся, пошел он на пристань и, глядя на заливающуюся собачонку, опершуюся лапами на подоконник, словно на трибуну, покачал головой и плюнул:

- Ну, Троцкай! Ну, Троцкай! Так твою переэтак!.. - И трахнул камнем, поленом ли в собачонку.

Она завизжала, увернулась, опала с окна во двор, выметнулась в подворотню и - слышно было - гналась за стариком до околицы, а возвратившись, снова забралась на свою "трибуну" и гавкала уже просто так, в пустоту и пространство.

Чужая обутка

У обувного старого магазина, сбоку дверей, стояли аккуратно, пятка к пятке, поношенные кирзовые сапоги, еще крепкие, но стоптанные внутрь. Кривоног был их хозяин. Он купил новую обутку, надел на ноги, притопнул, поглядел. Хорошо! А куда старую, согретую теплом ноги, обувь девать? Крестьянского, видать, роду был покупатель. Выкидывать добро жалко. Вздохнул он и поставил на вид сапоги. Может, подберут.

В большом фирменном магазине я увидел уже пластмассовый ларь, полный обуток. Всяких. Были там и чуть поношенные туфли, ботинки, сапоги. Может, разбогател человек, пренебрег ношеным, форсил? Может, малые сделались? Может, из моды вышли?

Вечером машиной увозили ту обувь в кочегарку и сжигали.

А я глядел на стоптанные кирзухи, такие знакомые, чем-то даже сродственные - столько в них путей-дорог исхожено, и вспоминал, как мой товарищ на фронте изорвал ботинки, ходил по снежной каше, подвязав подошвы проводом, застудился, не вытерпел, стянул с убитого офицера кирзухи, обулся. Морщится. "Давит?" - спрашиваю. "Да нет, - говорит, - стынут ноги. Стынут и стынут. Никак чужую обувь согреть не могу".

Шопениана

Председатель одного далекого приозерного райисполкома знаменит был тем, что научился спать с открытыми глазами на сессиях и всевозможных заседаниях, и так предался этой сладкой слабости, что стал дергать волосья из бровей, чтоб не спать, - и все брови повыдергивал.

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту