Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

228

офицеров:

        -- Вот молодцы, вот умно поступили, что не пререкались с этим говном.

        Молодцы тяжело молчали,  подозрительно  примолк и  комбат -- один, этот всегда не ко времени возникающий, предерзкий человек, позволяющий себе иметь свое мнение.  Это в  нашей-то, доблестной-то, свое мнение?  Ха-ха-ха!  Выйди сперва  в главнокомандующие  или  хотя  бы  в  начпуры и имей  все, что тебе хочется, в том  числе  и  свое мнение, подавай свой голос на  здоровье... -- Полковник  встревоженно повернул голову,  отыскал  глазами белеющую  у стены фигуру  досадника-комбата  -- лежит  поверх  одежды,  в  потолок  уставился, молчит. Об чем вот он, ухарь, молчит?

        --  Не  вздумай  какой-нибудь  нумер  выкинуть!  --  на  всякий  случай прикрикнул Авдей Кондратьевич и услышал, как снова  вошла в  грудь  длинная, медленная  игла,  погрузилась вглубь  и остановилась,  острием воткнувшись в самую середку груди. Да и какое тут сердце выдержит?..  Стоит боевой офицер, а его, как бурсака,  за чуприну таскают. Хорошо,  хоть  той оторвы Нельки не случилось здесь в это время, -- быть бы скандалу великому.

        Командиры-молодцы  зашевелились, заворчали,  Шапошников  резко  чиркнул зажигалкой, пытаясь закурить. Авдей Кондратьевич робко предупредил, чтоб  не запалили солому.  Никакого  ответа.  И  вдруг  опалило жаром  голову --  а в прежней,  в  русской армии попробовал бы какой-нибудь тыловой ферт оскорбить окопного офицера, унизить его достоинство?  Что было  бы с  ним? Впрочем, не было тогда, слава Богу,  никаких политотделов, один поп-батюшка  осуществлял свою агитационно-массовую  работу,  а  к  батюшке  отношение особое,  и  он, батюшка,  блюл себя,  на  рожон не лез, окопным людям,  войной  измятым,  не досаждал моралью, больше о душе живых и усопших пекся.

        -- Душечка,  миленькая! -- позвал  полковник  Фаю, все так же остыло -- настолько она испугалась и застыдилась -- сидевшую  возле топчана.-- Накапай иль лучше  кольни...  --  нарочно  жалобно,  нарочно внятно  обратился Авдей Кондратьевич к медсестре, чтоб слышал, слышал мятежный комбат этот, чтоб все художники  слышали,  как  тяжело и больно их отцу-командиру. За них, за них, зубоскалов и мошенников, им, полковником Бескапустиным любимых, страдает он, из-за них и помрет, коли  надо, но чтоб без скандалов, чтоб не хорохорились, зубы чтоб при начальстве не выставляли,-- в боевой обстановке, в сражении -- давай, дуй, крой, зубаться. Он и сам в  боевой обстановке лютой. Да не  бой, не  окопная обстановка,  не дела  и  отвага  в актив записываются, примерное поведение,    которое  называют  достойным,    учитывается.    Снова  плешивого Сыроватку и его офицеров орденами  осыплют за то, что послушные, за  то, что меньше у него, чем в соседнем полку, потерь.  Товарищу же Бескапустину Авдею Кондратьевичу  втык  будет --  гнида  эта из  политотдела  еще и выговор  по партийной  линии  запишет.  Зато  он, Авдей Кондратьевич Бескапустин, твердо знает: ни один из его  художников, этих битых и клятых  офицеришек,  его  не подведет,  никуда никто от него не уйдет, хотя бы к тому же Сыроватке, пусть там и снабжают лучше, и награждают чаще.

        -- Приспустите белье, товарищ полковник.

        -- Чего?

        -- Приобнажитесь маленько, я вам укольчик сделаю.

        -- А-а, укольчик! Давай-давай, делай-делай. -- Авдей

        Кондратьевич переворачивался на живот, ловил на спине,

        отводил подштанники ниже ягодицы, жалостно ворча: --

        Уж лучше бы  мне на том плацдарме сгинуть, лучше  бы  в берег лечь, чем видеть и слышать такое.

        -- Тебе,  Алексей  Донатович, может, тоже укольчик треба? -- попробовал кто-то  разрядить  обстановку.  На  шутку  ни Щусь  и никто  из офицеров  не отреагировали. Полковник Бескапустин удрученно  вздохнул и принялся набивать трубку.

        -- Нельзя вам,  не велено курить... -- Полковник  большой, пухлой рукой погладил  Фаю по аккуратной головке, сам, мол, знаю, что можно, чего нельзя, давно знаю,  милая  девушка. --  Спите, робяты.  Постарайтесь. Первый ли нам комок грязи  в  лицо? Отплюемся  и  станем  дальше дело свое исполнять.  Это главное.

        Алексей    Донатович  бродил  по  берегу    и    по  окрестностям  хутора. Обмундирование было прожарено,  пропарено, он побрился, подстригся, начистил сапоги, туго затянул

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту