Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

214

есть сорили  бомбами. Взрывами  подбрасывало,  разрывало  трупы  на  берегу и  на отмелях,  мучило и  мертвых  бедолаг  войною. "Лапотники"  улетели,  ударили минометы.  Артиллерия  с  левого  берега  ответила.  Дым.  Пыль.  Прах.  Все смешалось  и поднялось над  плацдармом, заслонило солнце, которое так славно пригревало.  Закрыть  бы  глаза,  уснуть  и во сне увидеть  Шурышкары, мать, сестренок, скорее  время до  ночи  пройдет.  Ночью  лучше.  Господь, говорил мудрый  Коля Рындин, сотворив  свет, оставил  кусочек тьмы,  чтобы укрыть ею людские  грехи,  но грехов  тяжких  так много, что хоть вовсе не  светай, не укрыться человеку от поганства и зверства никакой тьмой, не отмолить никакой молитвой... "Ах, Коля, Коля! Где ты сейчас?.. Живой ли?"

        Ночь  на  плацдарме  встречали с  желанием,  утро  --  век  бы  оно  не наступало...  Лешка  покорно  смотрел на небо и дремал с открытыми  глазами, пытался  чего-то  вспомнить, выловить из глубины памяти. Если  бы  только не нудило в животе...

        -- Кореш! Кореш! -- потряс его за рукав Шорохов. -- Я  на часок смоюсь. Жди  меня, понял? --  в голосе Шорохова возбуждение -- к  немцам на промысел подался деляга, все  же  боится малость, нервничает.  А чего бояться-то? Ну, убьют  --  и убьют.  Лешка  привычно надел  на  второе ухо трубку  пехотного телефона. Завернулся  в  шинель,  съежился.  Шинель  принесло  водою,  он ее высушил  на  солнце,  выхлопал  о  камни,  но  сукно  так  напиталось  духом мертвечины, что не вытрясешь его, не вымоешь.  Пахнет  грешный человек  пуще всякой  скотины,  потому  что жрет  всякую  всячину. Хуже это всякой липучей болезни.  О  чем  бы  ты  ни  старался  думать, как  бы ни  увиливал,  мысль обязательно повернется  к  еде. Ломкая  полынь  похрустела под усохшим задом Лешки,  умялась,  перестала колоться,  и  он  перестал  шевелиться.  Слышнее сделалось вшей в паху,  под  мышками,  особенно под поясом --  жжет, чешется тело, шею будто ожогом опетляло. Когда он увидел убитого Васконяна, подумал: что за  бурая петля  у того на шее?  Теперь  сам  ею обзавелся. Пусть  едят. Немцев тоже едят. У них вши задумчивые, вальяжные. Наши --  юркие, с круглой черненькой жопкой, неустанную труженицу напоминают, поднялись вот ни свет ни заря, работают, жрут...

        По телефону шел  индуктивный  писк,  ныло в нем,  словно в  придорожных телеграфных  столбах.  На другом, на  живом  берегу,  телефонисты  тревожили постоянную жгучую тему  -- трепались про баб --  голодной куме  все  хлеб на уме. Телефонист с девятки без  негодования,  но с завистью рассказывал,  как командир  дивизиона, сей  ночью залучив в  блиндаж  сестреницу  медицинскую, угощал ее и занимался с нею на соломе под шинелью  энтим делом,  не глядя на то,  что телефонист  тут дежурит,  --  за  человека не  считает  иль  уж так оголодал, что не до человека ему.  Как и всякий здоровый парень, готовый уже быть  мужиком, любивший уже Томку, в  другое  время слушал  бы  Лешка охотно солдатский вольный разговор, но ныне не манило даже и слушать завлекательный треп.  Достать из тряпицы плотвичку  да  погрызть? Однако  при одной мысли о сырой рыбе  в  животе протестующе забурлило, под ложечку  подкатила тошнота. Дежурство привычное, связист заставлял себя думать о чем-нибудь приятном, ну хотя  бы про ту же  Томку,  но ярко воскресала не она  сама, а ее изобильное угощение. И эта попытка отвлечься не удалась, не продраться памятью к Томке, воспоминанье о которой всегда высветляло  в нем добрые  чувства. Шурочка вот забылась, сразу  и  навсегда.  Оттого  забылась, что не было  с  нею, как  с Томкой.

        -- Кореш! Кореш!

        --  А?  Что такое? -- Лешка схватился  за  шейку автомата, лежавшего на коленях.

        -- Тихо! Тихо! -- остановил его  благодушный голос Шорохова. -- Постой, постой,  товарищ, винтовку опусти! Ты не врага встречаешь,  а друга встретил ты! Такой же я рабочий, как твой отец и брат... кто нас поссорить хочет, для тех... -- Шорохов щелкнул его по лбу: -- Понял? Для тех оставь заряд! Помню! -- удивился сам себе Шорохов, шарясь в брезентовом  мешке.  -- Когда учил-то стишок? Еще на Мезени.  Во, память, бля! Где пообедаю, туда и ужинать спешу! Ха-а-ха-ха-а!..  На,  рубай!  --  и  уже  заполненным  ртом    пробубнил:  -- Пользуйся!

        В руке --

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту