Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

213

вниз лицом, поджав лапку,  стоял  кулик  и дремотно  качал долгим  носом. Услышав шаги,  он встрепенулся,  разбежался  и  пошел  низко над водой,  беззаботно, по-весеннему  запиликав.  Его  нехитрое,  с  пеленок  привычное  пение, этот удалявшийся трепетный полет потрясли Лешку.

        "Умру я, видать,  скоро",-- подумалось ему безо всякого  страха, как  о чем-то неизбежном и даже необходимом. Он  знал, отлично знал: безразличие  к себе, к смерти, ко всему, что происходит вокруг, -- это медленно входящее  в душу: "Хоть бы уж скорей убило..."  --  начиналось у него  где-то на десятый день  непрерывного  пребывания  в  боях.  На  плацдарме  хватило  и  недели, пятнадцать-двадцать  минут  в сутки  сна-обморока, избавляющего человека  от потери  рассудка, но не  снимающего  усталости,  -- и  вот человек  готов  в покойники.  Добровольно, сам, махнувши  на  свою жизнь рукой, плохо чувствуя себя в миру, готов он расстаться с душой и телом. Тыловики работали тяжелее, надсаживались,  надрывались  до  смерти,  но  все  же  они  не  знали    того изнуряющего, непрерывного  напряжения, которое  приводило  человека к тупому равнодушию,  когда смерть кажется избавлением от непосильных  тягот  окопной жизни, если можно назвать это жизнью.

        Лешка смотрел на труп,  с  которого  только что снялся куличок. Замытые песком белесые  волосы, сосулькой опускавшиеся  в глубокую ложбинку  на шее, уже отставали  от кожи. Он напрягся и уже  безо всякого  чувства  покаяния и боли      вспомнил        утопшего      связиста      и      направился      туда,      где бабочками-капустницами    трепетали  серенькие    чайки-корольки,  безошибочно угадывая -- там рыба. Набил мешочек из-под дисков густерой, плотвичками; две уклейки, оскоблив с  них чешую грязными ногтями, тут же равнодушно  изжевал, остальных рыбешек, завернув  в тряпицу, спрятал в холодном ровике. В прежние дни  он чистил рыбу, убирал из нее кишки, ныне порешил  и этого не делать -- все  равно понос мучает.  От  воды, от запущенности ли,  заметил  он,  шибко отросли  ногти и  совсем уж  ни  к  чему задичали волосья на голове.  Хоть и принадлежит  он, солдат,  кому-то  и  кто-то  распоряжается его  жизнью,  но тело-то его  с  ним,  оно  ушибается,  чешется, страдает.  Душу  выпростали, подчинили, оглушили, осквернили, так и тело избавили бы от забот и  хлопот о нем. А то вот оно родственно болит, жратвы и бани требует...

        Шорохов возился в  ровике,  чего-то толок  камнями, попадая по пальцам, ругался.

        --  Ты  куда  отлучился?  --  как  будто  с  того  света,  затушеванным расстоянием  голосом спросил Сема  Прахов,  дежуривший у  телефона на  левом берегу.

        -- На промысел я ходил, Сема... на рыбный.

        -- А-а,-- начал успокаиваться Сема.--  Надо  все же предупреждать, а то вдруг че...

        "Ах,  Сема, Сема! Какое тут у  нас может быть "вдруг" или "че". Вот еще денек-другой --  и связь  утихнет.  Все  утихнет..."  --  Сема,  вы чего ели сегодня  утром?  Картошку  с  американской тушенкой, хлеб  и чай  с сахаром? Хорошо-о-о!  Сема, к вам куличок прилетел. Этакий куличок-холостячок! Помажь ты ему маслицем хвост и отправь его сюда, а?

        Сема Прахов поперхнулся:

        -- Я думал, у вас совсем плохо... Покойники вон плывут  и плывут. А  ты шутишь, значит, ничего еще... Конечно, и на рыбе жить можно...

        Как далеко был Сема Прахов! Совсем в  другой жизни, на другом берегу он обретался.

        -- Не дай Бог ни тебе, ни детям твоим жить на такой рыбе. Не дай Бог... -- Лешка, не завершив беседы, подхватился, побежал  в овраг. Когда вернулся, дрожащий от озноба, с ноющей болью в животе, Шорохов протянул ему недокурок.

        -- На, зобни, хоть и некурящий,  но прочисти башку, а  то, я гляжу, ты, как покойник Финифатьев, заговариваться начал. Деду Финифатьеву ныне хорошо, отмучился...

        Лешка потянул и закашлялся  --  в цигарке было что-то горькое,  табаком едва отдающее.

        -- Че это? -- переждав головокружение, проговорил Лешка.

        -- Трубка. Бати Бескапустина. Уснул он, трубка выпала. Я ее растолок, с травой смешал...

        "Ведь  вся  жизнь  у полковника  в  трубке!" --  Лешка  хотел  обругать Шорохова, но сил на ругань не было, ни шевелиться, ни говорить не хотелось.

        Как только ободняло, налетели  "лапотники", густо клали "яйца", то

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту