Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

208

вождей, президентов  --  они  предают  миллионы  людей,  посылая  их  на  смерть,  и заканчивается  здесь,  на  обрыве оврага,  где  фронтовики  подставляют друг друга. Давно уже нет того поединка, когда глава  государства брал копье, щит и впереди своего народа шел в бой, конечно же, за свободу, за независимость, за правое дело. Вместо честного поединка творится коварная надуваловка.  Вот он,  офицер из благородных, из древнего германского рода, сегодня стрелял  в спину человека, стрелял и боялся, что четырьмя пулями, оставшимися в обойме, не свалит его. Расстреляй он  всю обойму в сторону  вражеских окопов наугад, его мальчишество, игра в войну, в бесстрашие стоили  бы ему жизни -- русский задавил бы его  вместе с этим рахитным Лемке и попер бы на пулемет Гольбаха, низринулся бы сверху медведем -- можно себе представить, что за свалка тогда получилась бы  в  пулеметной ячейке. У русского,  когда  он упал, из кармана выкатилась граната --  могло никакой схватки и не быть, русский в пулеметную ячейку, как в колодец, булькнул бы гранату -- и для Гольбаха и холопа его -- Макса Куземпеля уже полчаса назад закончилась бы война.

        "Интересно, осознают ли эти  двое героев, командир роты и  связной его, которых я увел  из-под огня, что  обязаны мне  жизнью?"  --  мельком подумал Гольбах. Но тут, на  фронте, все повязаны одной судьбой, и все живые обязаны друг  другу,  не  благодарят  за услугу. Поезд  грохочет  вперед, не сбавляя скорости,  остановка  у  многих  пассажиров  одна,  коротко  и  выразительно называется она -- кранк.

        Гольбах  валяется  на закаменелой  глине, рожу пилоткой накрыл, рожа  с прикипелой  грязью в  щетине,  но  под заросшим  подбородком бледное  пятно, поднял пилотку, одним глазом скосил на своих вояк и снова сделал  вид, будто уснул.  Макс  Куземпель тоже морду под пилоткой скрыл -- у этого  кадык, как собачье  вылизанное яйцо, -- ничего на тощей шее не растет, лишь жилы толсто и  грязно сплелись.  Затрещал телефон,  брошенный  в ров. Гольбах, не глядя, протянул руку, приложил трубку к уху, послушал.

        -- Курт, Иохим -- за обедом. Лемке, пойдешь за жратвой обер-лейтенанта, не забудь умыться -- вонь невыносимая. Макс,  распорядись там, как положено, и отдай вот это господину  майору -- на память! -- пересыпал  он из горсти в горсть Макса половинки пяти жетонов. -- И снова пилотку на харю, снова лежит ото  всего отрешенный. -- Вы что-то хотели сказать, господин обер-лейтенант? -- спросил он, не снимая пилотки с лица.

        Да,  это,  пожалуй,  хорошо,  что  Гольбах  никакой  почтительности  не изображает. Он и  с майором-то через  губу разговаривает. В  глуби его  глаз беспросветная  темь  -- такое уж волчье одиночество во всем его облике,  что вот-вот завоет и ты ему подвоешь. Солдаты собирают термосы, котелки. Гольбах подгреб ранец Макса Куземпеля  под  голову, устроился основательно: ноги его упирались в  разбитый ящик  из-под мин,  углом  всосавшийся  в  осеннюю,  не желтую,  а  беловато-синюю  с черными  прожилками  глину, холодом  и  цветом напоминающую намогильный мрамор и блевотину одновременно.  И лежит-то умелый боец головой  в  сторону русских, в прокопанном из рва  узком лазе.  Русская артиллерия хлещет -- старый вояка даже в мелочах ошибок не делает: чем ближе к противнику лежишь, тем больше шансов встать невредимым.

        -- Вы  хотели  сказать,  что  мы нечестно  получаем пищу и  выпивку? -- вжимаясь  все глубже  в рытвину, пробурчал Гольбах. --  Да, солдаты  получат сполна, по утреннему списочному составу жратву и выпивку.

        Ничего  он  не  хотел  сказать!  От  роты осталась  половина,  что  тут говорить? И пусть  солдаты  напьются.  Здесь вот,  в  навьюченном, трупами и барахлом  заваленном  рву, где  он  сначала  не мог есть, выворачивало  его, свалятся,  и  выдвори  их  потом  под  меткий  огонь. Никому  они  здесь  не подчиняются, кроме своего  Гольбаха, и они, вот  эти разгильдяи, выживут, не все, но выживут.

        -- Я же не возражаю,-- вяло и нехотя отозвался обер-лейтенант Мезингер. Гольбах  фыркнул, сгоняя муху с  грязных губ и одновременно  как  бы говоря: "Еще бы ты возражал!.."

        Над головой пронеслись  снаряды.  За рвом рассыпались, заухали разрывы, прибавилось  шуму  и  треску  --  русские  заметили  оживление

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту