Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

207

визжит: "Хочешь жить  -- убей  немца!" Ох уж  эти иуды! Бьют  их, вешают, жгут, травят, посыпают порошком, растирают  в пятна, но  они отсидятся  в какой-то щели, выползут,  вялые,  тощие, с порошком  на заднице -- и снова принимаются за свои делишки.

        Ганс Гольбах прошел войну вдоль,  поперек, наискось, но унтер-офицер -- край его карьеры. Офицером ему не стать -- был в плену. Вернулся!  Герой! Но все же  какой пример? Крестов Гольбаху  не жалеют, медалей и орденов тоже. У него даже есть  орден какой-то королевы, шведской, что  ли? Награды Гольбаха носит в  ранце Макс  Куземпель.  Гольбах  -- налегке.  У него  нет  никакого имущества.  Макс Куземпель трясет мешочком, бренчит наградами  друга, словно рыбацкими блеснами, посмеивается.

        Старший унтер-офицер  Гольбах -- бесстрашный  громила, вылез из оврага, подавая  пример храбрости своим  солдатам, рванул через  перемычку  оврагов, птичкой слетел в траншею. Следом за  ним Макс Куземпель -- куда иголка, туда и  нитка. Гольбах  перед тем, как  упорхнуть, подмигнул дружку своему, будто жулик жулику, идущему на дело.  Следом храбро ринулся командир роты,  кто-то из старичков бесцеремонно поймал его  за сапог, стащил  обратно  и раздельно произнес:

        -- Сей-час  не  вы... --  И в  том, как  говорил солдат, как смотрел на Мезингера, таился скрытый смысл. Идущего следом за Максом Куземпелем новичка убил русский снайпер. Спустя время в  траншею перебежал, обрушился  пожилой, вроде бы неуклюжий солдат, резервиста же новичка русский снайпер опять снял. "Что за чертовщина?!" --  ломал голову Мезингер, попавши в  траншею и слыша, как  его  помощник  по  телефону  непочтительно огрызался:  "Быстрее нельзя, господин майор?!" Мезингер морщился, но трубку телефона не брал. Гольбах тут царствовал, распоряжался на  боевых позициях не только за командира роты, но и за  командира  батальона,  держа  на отлете  трубку  телефона, он закрывал глаза,  протирал  потную  шею  и  башку    грязной  тряпкой,  шипел,  изрыгал ругательства.

        Над траншеей прошли два советских  истребителя.  Не переставая вытирать шею и  башку и выслушивая наставления майора,  Гольбах  проводил  их скучным взглядом. Война шла своим чередом, по своим подлым законам. -- Гольбах точно знал, что господин майор не придет на передовую, не побежит от оврага в окоп под прицелом  снайпера.  Он будет сражаться  в уютном месте, в селе  Великие Криницы,  под накатом крепко сработанного блиндажа. И командир  батальона, и ротный  знали:  во  всем этом военном бардаке  мог еще  разбираться,  что-то делать,  чем-то  и  как-то управлять Ганс Гольбах, портовый грузчик.  Раз он пошел первым из оврага в окоп, значит, так надо. В другом месте не пойдет. В другом месте нужно будет действовать по-другому, только вот надлежит угадать -- как действовать.

        Снайпер,  будь он хоть расснайпер, -- все равно  человек, все равно  он все время  до  предела  сосредоточенным быть не  может. И не в одну точку он смотрит. У него  зона, сектор --  и  вот  в этом  секторе что-то  мелькнуло. Может, заяц промчался, может, человек, может,  и померещилось что-нибудь. На всякий случай надо за этим местом понаблюдать. Наблюдал, наблюдал -- никого. Значит, померещилось. Распустился снайпер, пружину в  себе ослабил, онемелый палец  со  спусковой скобы снял.  И  в это  время  снова  на противоположной стороне  что-то промелькнуло.  "А-а, дак  вы  хитрите! --  сказал  сам  себе русский снайпер. -- Теперь-то не обманете!" И уж весь он --  внимание. И вот тебе, пожалуйста!  --  чешет на всех парах по земле фриц,  бренчит котелком. Хлоп его -- и ваших нет, как говорят картежники.

        Все стихло. Никто не шевелится.  "Значит, фриц этот  здесь ходил  один, надо другое место посмотреть", -- совершенно разумно решает русский снайпер. И только он перенесет внимание, переключится в другую зону, глядь, двое-трое опять  проскочили,  и  заметьте  --  старички все  первые,  первые!.. Пример показывают. Гольбах на старых вояк надеется.  Они много умеют... "Но так  же поступают и русские, и англичане, и  американцы, и французы, и эти трусливые мамалыжники румыны, и вороватые итальянцы, и неповоротливые умом  мадьяры -- все-все предают друг друга".

        Предательство    начинается  в    высоких,    важных    кабинетах   

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту