Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

206

Лемке флягу. -- На реке русские... --  И рывком  отнял флягу после того, как Лемке отпил и отлил разрешенные ему капли шнапса на руки.

        Обидеться бы надо, но на кого?!  На Гольбаха? На Ганса? Да не будь его, Ганса этого,  они бы все уже гнили  в  этом или каком другом овраге, и  мухи разводили бы на них костер  из белых червей. Мезингеру мнится,  что Гольбаха все ненавидят так же, как и он, неприязненно к нему относятся. Но начинает и он    понимать:  тут  не    до  нежностей,    тут    окопное    братство,    лучше по-революционному сказать --  солидарность, которая крепче в окопах,  нужнее всяких нежностей. И Гольбах, и солдаты ненавидят войну, и, страшно подумать, они ненавидят и фюрера. Разных мезингеров Гольбах и его солдаты перевидали и пережили за  войну  столько, сколько  червей  сейчас копошится в  проткнутой рукой Лемке корке трупа, уже  и не поймешь, чьего -- русского иль немецкого. И  Гольбах,  и    Куземпель,  и  все  солдаты  его  роты  --  эти  испытанные герои-окопники жили с  теми  же  чувствами и  вопросами,  какие  подступали, подступали и вплотную придвинулись к Мезингеру -- в  какое же это дерьмо они вляпались!  Ради кого и чего? Колеблющийся, в сомнение  впавший воин --  это уже не опора для  фюрера, не надежда фатерлянда. Они опозорят, всенепременно опозорят  славу немецкого оружия, бросят фюрера,  бросят  своих  командиров, чтобы  сохранить  себя. Стали они, опытные  окопники, магами и  волшебниками войны, способными  угадать, что будет в следующую минуту, в  следующий  час, день,  и  отчетливо понимают: надо суметь пережить  минуту,  день, дожить до следующего дня, там, глядишь, и жизнь проживешь...

        Вон они, русские-то, -- обрушились на  оставленные  позиции так, что  в воздух поднялись и сами позиции,  и все,  что в них осталось. Гольбах  знал, долго  засиживаться  там,  в  заселенном  месте, нельзя,  увел  из-под  огня товарищей, увлек  в  бега и командира  роты.  Так что ж ему  теперь  за  это благодарить  Гольбаха, знающего сотни, если не тысячи уловок,  спасающих  от опасности,  обладающего чутьем  зверя,  способного  унюхать  гибельный  миг, гибельное  место и улизнуть  из-под огня, кого-то подставив  при этом. Здесь это не считается  предательством, и никто  не терзается совестью, совесть -- лишний, обременительный груз на войне.

        Еще  вечером,  выдвигаясь  на  передовые позиции  для  утренней  атаки, Мезингер сделал открытие, которым был потрясен. Скопившись в овраге, солдаты курили, переговаривались, но вот разом смолкли, подобрались. Для перебежки в траншею из оврага первым поднялся Гольбах. Перебежать поверху всего-то нужно метров  пятьдесят. Но новички с уважением и страхом глядели на собирающегося первым    преодолеть  опасность,  показать  им  пример.  Они-то  смотрели  на помощника  командира роты Гольбаха,  открыв рот, а он-то не смотрел  на них, отводил глаза. В  осевшей на плечи  каске, плоский, квадратный, в  тщательно залатанных ботинках, подбитых железными подковами на подборах и  пластинками на носках,  всаживая отшлифованные эти скобы в  глину,  Гольбах  на карачках выбирался наверх, ни разу не обернувшись. Но в его спине, в напряженной шее, черной  от солнца и грязи, на полусогнутых ногах,  в звериной, настороженной позе  была  такая  сосредоточенность,  что  только тут, глядя  на  Гольбаха, Мезингер  уразумел, какая  опасность там, наверху,  и вообще,  какая  жуткая штука  -- война!  Дойдет Мезингер  умом  своим,  сам дойдет: пуля  пробивает шкуру, и  она, шкура,  болит и гниет от осколков, душа же отлетает обратно к Богу. Слишком  это глубокая  штука  -- душа, поэтому в  бою  никто  о ней не заботится. Заботятся лишь о шкуре -- она ближе  и дороже. Так вот этот самый унтер  Ганс Гольбах  прекрасно  наловчился  беречь свою  шкуру.  Редкий тип. Редкая боевая биография. Воюет с начала войны в окопах. Был в русском плену. Бежал! Из русского плена бежал! Такого можно за деньги показывать! Почему-то мало  кто убегал из русского плена. То ли там хорошо сторожат, то  ли хорошо содержат.  А если  даже и  сбежишь -- к своим не  дойдешь. Любой  мальчишка, любая баба выдадут, снесут башку топором,  заколют вилами, отравят.  "Смерть немецким  оккупантам!" -- И все тут!  Большевистский  иуда-писатель  во всех листовках,  на  всю Европу

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту