Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

205

к богатырям всегда относился с  подобострастным почтением, считая, что они уже не в его  умопонимании, сотворены Самим Богом.  Лично. Для  сказок. И вот на его глазах  повержен  русский богатырь!  К  чувству страха и жалости  в душе Лемке  применилось сомнение: что  же будет  с человечеством, если замухрышки выбьют таких вот? Останутся хилогрудые, гнилые, злопамятные, да?

        По бровке  окопа  черкануло  пулями, выбило пыль из бруствера,  ссыпало комки, на русского струйками потекла сухая, порохом , гнильем воняющая пыль.

        Глаза  русского,  еще что-то  вопрошающие,  начали  сонно  склеиваться, однако Лемке казалось, окраснелыми  веками  русский снова  вот-вот  сморгнет пыль, разлепит полусмеженные ресницы,  захрипит,  выдувая  грязную  пену изо рта. Лемке встал на колени, чтобы защипнуть русскому солдату глаза, и увидел в бездонной серой  мгле глаз  мелькающие  дымы  войны,  взрывы зениток. Веки солдата, еще теплые,  еще  не  тугие, и когда  Лемке,  пожелавший  облегчить последние страдания  человека,  дотронулся  до глаз  русского,  тот  дрогнул веками: "Ты  хто?  Ты  хто?  У бар... бар... бар". Лемке  поспешно  сорвал с ячейки ротного командира плащ-палатку,  набросил ее на русского и, царапаясь тощим брюхом  о  сухо  ломающуюся  полынь, выступающие из  худородной  глины острые каменные плитки, пополз к своим. Русские не стреляли по  нему, может, выдохлись, устали, пили водичку -- кушать им нечего. По привычке, давно уже, пожалуй что век назад приобретенной на войне,  Лемке утягивал голову, вжимая ее в плечи, прятался, ладясь ползти меж бугорков, неровностей земли, западал отдохнуть  в  воронках.  Братья  его,  непобедимые воины  фатерлянда,  ушли, удрапали. Лемке не то  чтобы позавидовал  тому,  что они спаслись,  продлили свою жизнь на  час или  на вечность, он завидовал тому, что они, быть может, не испытывают той пустоты, той душевной боли и  прозрения, которые нахлынули на него: все  напрасно,  все неправильно, все не по  Божьему велению идет на земле.

        Когда  он  свалился в ров по  обкатанной,  полого  оплывшей, стоптанной стене рва  и  угодил руками во что-то жидкое и понял, что  вляпался руками в разложившийся труп,  слегка  присыпанный  взрывами,  --  какое-то  время  не двигался, не открывал глаз, все в нем содрогалось от невидимых миру рыданий: "Пресвятая Дева Мария, прости, смилуйся..."

        -- Ранен что ли? -- приподнял  пилотку с грязной морды  командир взвода Гольбах. Говорить он уже не умел, он  рычал, и  в рычании том ни сочувствия, ни  внимания,  --  спросил  и  спросил.  Лемке  ничего  не  ответил. Гольбах приподнялся,  сел, огляделся, показал кивком головы на откос, где что-то еще росло, не все было вытоптано, выдрано. Лемке потряс руками, сбрасывая липкую слизь  с пальцев, как собака  с  лап. После  Подмосковья, после  той  зимней кампании на  правой  руке у него остались  два пальца и на правой  ноге  два пальца; следовало  бы его давно списать, отправить домой,  но кто ж тогда на фронте останется, кто любимого фюрера  оборонит? Ловко выудив  рогулькой  из кармана  носовой  платок, Лемке принялся  вытирать  руки,  каждый  палец  по отдельности, ни на кого не глядя, никого ни о чем не спрашивая.

        Обер-лейтенант  Мезингер,  завалившись боком в выемку, выбитую вскользь ударившим снарядом или  болванкой,  морщился от  возбужденной вони,  махал и тряс рукой, стирая  с лица  липких трупных мух, не замечая Лемке, брошенного им  в окопе. Свалившись в ров следом за  своими  вояками, которые,  казалось ему, бежали в  беспамятстве и  панике,  не сразу,  однако, но  по тому,  как солдаты быстро  успокоились,  расслабились,  дремали, ожидая обеда, командир роты, догадался Гольбах, чтобы не рисковать собою и остатками подразделения, увел  солдат  с того  места,  к  которому  пристрелялись  русские  и вот-вот благословят  огнем, мощным,  плотным, все сметающим. Мотнув  головой второму номеру, рявкнув по-медвежьи  так, чтоб слышно было и всюду,  схватил лапищей пулемет  и,  поддерживая  фильдеперсовые  кальсоны, облепившие  промежность, выветренный  до  мамонтовых  костей,  грузно,  но натренированно  рванул  из пулеметной ячейки, где он уже по колено стоял в горячих гильзах.

        -- Глоток. Освежиться. Глоток  на руки! Не пролей! -- Гольбах  протянул

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту