Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

204

в Альпы.  Ищи  их  там фюрер! Мыловары-родители ищите -- умыли детей на войне, чисто умыли. Может, большевики не всех немцев вырежут? Большевики, те, что за войной, -- тоже демагоги, как фюрер наш драгоценный и его прихлебатель Геринг, -- любят  в рыцарей поиграть. Вот и  бросят красные владыки  жизнь  оставшимся  от  побоища  немцам.  Как  кость. Нате, грызите! Пользуйтесь      нашей      добротой,      нашим    невиданным,      коммунистическим благородством! Вы  нас  в крематории,  в печи,  в  ямы,  в  рабство, мы  вам возможность трудиться, налаживать демократический строй, плодиться и слушать духовые оркестры.

        И что дальше? Он знает. Красные не знают.  Он  знает, потому что он  -- немец,    они  русские.  Эти  же  вот  мезингеры,  переодевшись  в  цивильный костюмчик,  сменив    коричневую  рубашку  на  беленькую,  чистенькую,  будут поливать цветочки на балконе, торговать пирожными, играть в теннис и пальцем показывать  на  безногого и безрукого вояку:  "Это они! Это они! Мы  ни  при чем!.."

        Гольбах  успокаивает  себя,  успевает даже накоротке уснуть,  пустив по округе рычанье, похожее  на пулеметную очередь. Но и сквозь сон твердилось в голове:  "Надо отрываться!"  --  именно так говорил один русский, под  видом немца затесавшийся  в лагерь.  Он хорошо  знал немецкий  язык  и  российские порядки.  Прихватили  его  с собою  для того,  чтоб вместе  сподручней  было явиться к немцам, но вышло  так, что он их прихватил, -- без него они никуда бы не дошли. Тот  русский, замаскировав- шийся под  немца,  скорее всего был шпион, потому что, как только они перешли фронт, он исчез бесследно.

        После госпиталя и последнего ранения пошел уже второй месяц. Это много. Судьбу нельзя так долго испытывать, да и Макс поторапливает. Кровью и тайной они соединены.

        Колодец  в  Граце надежней  всяких  банков, даже швейцарских.  Да  и не верили Гольбах с Максом в такие сложные штуки, как банк. Они доверяли только наличности.  В  старом  заброшенном  колодце засыпанная сохлой  тиной  банка из-под  патронов. Запаянная банка  тридцати килограммов весом.  Этого хватит начать дело там, в Австрии, в Судетах, в Триесте -- где угодно, но только не в родной стране. С них хватит! Они наелись досыта германской отравы.

        "Золото?! Откуда?" -- русский пленный говорил; "Нашел! Едва ушел!"

        В  тридцать девятом  в  Польше,  по  которой,  как по податливой  бабе, катаются армии, то  русские,  то французские,  то  немецкие, то  все вместе, тряхнули они усадьбу одного  пана под Краковом. Шкуры кругом, и они с Максом -- шкуры, но не такие  уж шкуры, как те, что в тылу, понаграбили себе добра, кофии попивают, заткнув салфетки за  галстуки,  ждут,  когда  настанет  пора драпать.

        Не  дадут отпуск, они с  Максом пальнут  друг в  друга: Макс прострелит Гольбаху ногу, он Максу -- жопу. Но с  такими ранениями, пожалуй что, далеко не уедешь.  Залатают --  снова в котел. Да и крови мало уже в теле осталось, да  и  усечь могут! Доки-доктора  разоблачают  самострелов. "У-у-у,  блиять! Не-на-ви-жу!"

        Есть  еще  вариант. У Макса Куземпеля спрятана  в сумке  старенькая, но точная карта. На ней густо-зеленой краской обозначено: Березанские болота. В сорок  первом году  сюда загнали множество русских  из армии  Кирпоноса, так загнали,  что до сих пор они оттуда не вылезли, да и  никогда уже не вылезут -- глубоко  лежат. Вот сюда  Гольбах с  Максом  и  свернут, тут и  отсидятся недельку-другую. Потом на дорогу, с  поднятыми руками: "Гитлер капут! Сталин зэр гут! Арбайтен гут! Дойчланд, Дойчланд дас ист капут!"

        Русские отчего-то очень любят дураков, жалостливо к ним относятся, сами дураки, что-ли?

        Мезингер  спит,  слюни  на  отворот  мундира  пустил,  полуоткрытый рот облепили мухи. Это бывает после смертельной встряски. Мгновенный провал.

        Булдаков утих, вытянулся, всхлипывающий,  переливчатый стон вырвался из его груди. "Воистину испустил дух" -- эта мысль стронула и заторопила другие мысли в голове Лемке. Он осторожно  поставил к ногам русского ботинки, потер ладонь о  ладонь, будто  хотел  отгореть  руки, сделать  себя непричастным к убийству. Как  и  всякий  тщедушный, плохо в  детстве кормленный человек, он пропитан тайной ненавистью  и завистью к людям, от природы сильным, однако

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту