Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

200

пропьет  сапоги.  Две  желтые  пташки взлетели  навстречу Булдакову, ударилось  в  грудь,  он  инстинктивно  заслонился  прикладом  от винтовки, от  приклада отлетела  щепка, занозисто  впилась в телогрейку, под которой двоилось, распадалось нутро, дробились  кости,  смещалось в  сторону все, что дышало, двигало,  удерживало  стоймя тело бойца. Ему  чудилось:  он ощущает движение пули, на  пути  которой вскипала, сгущалась кровь, делалась горячей  и  комковатой,  двигаясь  по  жилам  толчками.  Привыкши  к  своему превосходству над всем, что есть живого на свете,  Булдаков не ведал чувства смерти, но тут явственно  ощутил: его убили. Одна пуля пробила его насквозь. Он  слышал, как ожгло, не  защекотало, а ожгло спину кровью, потекло по ней, как  начал  намокать  ошкур  штанов. Захотелось выпрямиться,  дохнуть полной грудью, дохнуть так, чтобы вздох  приподнял сердце, опадающее вниз вместе со всем, что было в середке.  Стараясь остановить свое падающее сердце, не дать ему разбиться,  Булдаков напрягся, но сердце укатывалось в  мерцающий и тоже убывающий  свет,  попрыгав где-то в отдалении,  громко стукнувшись  в грудь, сердце стремительно покатилось под гору, беззвучно уже ударяясь  о ребра, об углы  тела, все  заклубилось, завертелось  перед Булдаковым,  и  самого  его свернуло, сдернуло с земли  и понесло во  тьму. Печенки, селезенки,  раненое сердце  человека  еще  пульсировали,  гнали кровь, но  все это работало  уже разъединенно  --  то,  что  связывало их,  было  главным  командиром в теле, обессилилось и сразу померкло.

        Пустым  звуком взметнулось, гулко  ударилось в бесчувственную  пустоту. "Все! Неужели кранты?!" -- просверкнуло вялым недоверием, вялым несогласием, но  сей же  момент, будто  занавес  упал в  покровском  клубе имени товарища Урицкого, обедня в Покровской церкви  завершилась,  отзвучали колокола,  поп какать  ушел... По немецким меркам прозвучало  бы это примерно  так:  "Унзэр концерт ист аус. Кайнэ музик мер. (Концерт окончен, музыки больше не будет.)

        Пулемет,  которого  так  и не достиг  Булдаков, продолжал  сечь, рубить русских солдат. Впрочем, может, это каменья гулко катились по железной крыше покровской часовни -- в детстве они  пуляли на верхотуру камнями и, боязливо прильнув  спиной к кирпичной стене часовни, слушали, как они, гремя, катятся вниз...  "Как  же  Финифатьев-то?  Он  же  сулился...  Ах,  дед,    дед!  Ах, Финифатьев, Финифатьев!.."

        Царапая,  скребя  стенку  траншеи ногтями, которые  росли на  плацдарме отчего-то скорее, чем на всякой другой стороне, падал, оседая  на дно окопа, приникал к земле русский солдат. Обер-лейтенант Мезингер все давил, давил на собачку  пистолета. Пистолет  не стрелял  --  половину обоймы  он,  балуясь, расстрелял  еще  в  начале атаки.  Не  веря  тому,  что  он  сразил русского великана,  и  пугаясь того,  что наделал,  он тонко скулил:  "Русиш!  Русиш! Русиш!" Лемке, метнувшись  послушно исполнять  какое-то  поручение господина офицера,  он уже забыл  -- какое,  увидев,  как на  него  движется  человек, перехватывая винтовку, будто дубину, в минуту прожил свою жизнь и смерть, но прозвучали близкие  выстрелы, выронив винтовку, набухающей кровью спиной, на него  начал падать  чужой солдат. От неожиданности,  от радостного открытия: его не убили!  --  Лемке  расставил руки,  поймал словно бы разом отсыревшую тушу русского солдата и вместе с ним свалился на дно траншеи. Русский солдат мучительно бился,  спихивая  с  ног стоптанные ботинки,  привязанные тонкими шнурками к стопам.  Лемке догадался сдернуть их. Русский сразу  же  перестал биться, вытянулся и  облегченно  вздохнул или  испустил дух. Стоя на коленях над  поверженным великаном, держа продырявленные известкой от воды и окопной пылью  покрытые  ботинки,  Лемке  никак не  мог сообразить, что же дальше-то делать, и  вдруг  очнулся, обнаружив, что все еще скулящий, самого  себя или сотворенного убийства испугавшийся господин обер-лейтенант Мезингер никак не может  выпрыгнуть  из  траншеи, карабкается  и  опадает  вниз, карабкается и опадает, не замечая, что  топчет свой форсистый офицерский  картуз. Выстрелы его,  но главное  -- вопли,  похожие  на стон отдающего Богу душу  человека, достигли пулеметной  точки. Опытная пара пулеметчиков,

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту