Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

186

дать  им ход в  другую от  харчей  сторону. Пытался представить родную Покровку на зеленом взгорке -- там на окраине поселка, на самом крутике, стоит часовенка, что игрушка! Стоит она на том месте, где был в давности казацкий пост,  и  гора, и часовенка зовутся Караульными.  Всякое городское  отребье  гадит  ныне  в часовенке, пренебрегая  Богом, никого  не боясь, не почитая, на ее  стенах пишут и рисуют срамоту, а часовенке хоть бы что  -- все бела, все  независима, ветры вольные над  ней и в ней гуляют  -- гудят, птицы свободные  над нею вьются, стар и мал, если верующие, мимо идя, перекрестятся,  поклонятся:    "Прости    нас,  матушка".  Неподалеку  от  той часовенки, в парке  имени  Чернышевского, малый,  видать, здешнего казацкого роду,  на пыльной листве  до  того  однажды  утолок  Леха  младую  туготелую сибирячку, что  она уж в тепло запросилась, но не в состоянии была влезть на полок  в  бане.  Пришлось ее,  сердешную, волоком  туда втаскивать. На полке теснотища,  и  он,  не имеющий  никакого  опыта  в любовных  делах, до  того устряпался  в саже, что  назавтра  все дома узнали,  где он был и что делал. Тятя  сказал: "Ишшо баню спалишь,  бес!" -- и кулачище сыну поднес, дескать, увлеченья  увлеченьями,  но  про  родительский  суд  не  забывай.  Накоротко возвращаясь из тюрьмы, тятя завсегда наводил порядок в своем дому, бил мать, гонял парней и соседей со  стягом по  склонам Караульной  горы. В житье тятя размашист, не скупердяй, со стола валилось, особенно если не из тюрьмы, а  с заработков,  с  золотых приисков возвращался родитель  --  изобилие в  дому, выпивки, жратвы, сладостей до отвала.

        "Ах, нет, никуда от пишшы мысля не уходит! И до чего же жрать хочется!" -- устав с собою бороться, Булдаков  терзал себя воспоминаниями о том, чего, где, сколько, с кем ел и сколько мог бы съесть  сейчас. Хлеба  уж не  меньше ковриги,  картошек, да ежели с молоком,  пожалуй, ведро ошарашил,  бы,  ну а коснись  блинов или пельменей -- тут никакая арифметика не выдержит!.. В это время из  соседней с  Финифатьевым ниши,  в которой  еще недавно сидел майор Зарубин,  вытащился  немец, отвернулся  от  людей к реке  --  помочиться  -- культура! "Как это их продерьгивают-то? "Русь культуришь?" -- "Ну а хулишь!" --  Не  убегают вот немцы чего-то? Шли бы к  своим,  там поели бы, он бы  на посту  сделал вид,  что не заметил, как они утекли. Пропадут же. Но Булдаков все же пригрозил врагу на всякий случай:

        -- Не  вздумай  бежать. Не вздумай цурюк,  нах запад. Стреляю  сразу на свал. Из Сибири я.

        --  Бист ду аус Зибириен? Дэр зибириэр ист  айн видэрштандсфэхигэс тир, эс  кан онэ эсэн бай фрост, им шнэе лебэн. (Сибиряк-то выносливый  зверь, он может жить без пищи, на морозе, в снегу.)

        --  Не  знаешь,  так не  трепись,--  пробурчал  Булдаков. Ему почему-то подумалось, будто пленный сказал, что у них в  Сибири  кальты одни,  то есть катухи мерзлые на дорогах,  ветер холодный свистит, и больше ничего нету. -- У нас, если  хочешь знать,  хлеба  урождаются  -- конь зайдет  -- не видать! Шишки кедровые -- завались! А рыбы! А зверя! А Енисей!..

        Но пленный  его уже  не слышал. Он всматривался, вслушивался в ночь, из которой белой крупой высеивался сыпунец, тренькая по камням, шурша по осоке, по  песку.  Немец  взглядом  проводил  вроде  бы  рядом  вспыхнувшую ракету, подождал, пока погаснет, и едва слышно молвил:

        --  Гот  мит  унс. Дер  криг ист  шлафэн... (Спит война.  Бог над миром склонился...) -- перекрестился и послушно залез обратно в земляную нишу, где вместе с ним, сидя, спали два русских раненых бойца,  плотно вжав в землю то и дело дергающегося, взмыкивающего Зигфрида, который простудился и метался в жару.

        -- Херр майор хат унс бетрюгт. Эс гибт каин ротэс кройц, каин лагэр фор криксгефангэнэ.  (Господин майор  обманул  нас:  нет  красного  креста,  нет лагеря.)

        "Какой  народ непонятный: молится и убивает! -- размышляет Булдаков. -- Мы вот уж головорезы, так и не молимся".

        Семья  Булгаковых деранула из таежного села в город от коллективизации, и  весь, считай,  поселок Покровка состоит из  чалдонов, из  села сбежавших, быстренько пристроившихся к политическому курсу и переименовавших Покровку в слободу Весны.  Дедушка с бабушкой,  сказала  мать,

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту