Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

185

мерцанием, желтым  зевком унимается ракета, корчась  на  земле. Реденько  постреливают орудия  с левого  берега. Чиркая, распластнут  черное полотно ночи светящиеся пули и улетают в никуда. "Кукурузники" шарятся над плацдармом, чего-то ищут, косо посикивая светлыми, быстро угасающими струйками. На земле, да  уж вроде над  землею, все стоит и стоит купол  грозного пожара,  ровно бы кто-то изо  дня в  день  все сильнее раздувает большое горнило, и в огне его покорно истлевает город.

        По  линии все  идет и  идет индукция,  от лежащего  в  воде провода она слышнее. Может, это Ашот Васконян,  закопанный за речкой, с того света весть подает, плачет в небесах от одиночества.

        Ночь осенняя длинна, не  скоро еще утро. Изредка нажимая на клапаны, по возможности бодрее  --  совсем  он  не дремлет, даже  не  думал дремать,  -- телефонист говорит в невидимое пространство:

        -- Проверка.

        -- Есть проверка! -- откликается ему пространство.

        На утре  сменили на посту  того  олуха, курившего полынь,  но так  и не раздобывшего  топлива.  Громко,  с  подвывом  зевая, Леха  Булдаков  замахал руками,  присел раза  два, чтобы  разогнать остамелость  из костей. Ботинки, насунутые  на  полступни,  свалились,  и  он  их  долго  нашаривал на  земле съеженными пальцами ног. Не везет Нелька обещанные прохаря, не везет, видно, достать не может. Разогнал вроде  бы сон Булдаков, но внутренняя дрожь в нем не унималась. Тогда он решил отлить, полагая, что озноб из-за лишней сырости в теле. В темноте невидимая шлепалась  пенистая сырь, упругой струей вымывая в песке лунку. "Есть еще,  чем облегчиться, значит, живу, -- потрясши штаны, удовлетворенно  отметил Булдаков. --  Но пожрать, пожра-а-ать  бы! А-ах!" Он перешел речку под навес, заглянул в ячейку связиста. Шорохов тоже только что сменил Шестакова -- так они попеременке  вдвоем и  бьются  с  врагом, держат отечественную  связь  в  боевом  настрое.    Пробовали    ординарца  майора  в облегченье  себе  употребить,  путается  в  работе,  нарошно    путается    -- заподозрили  связисты,  но  Понайотов  -- мужик  головастый,  знает,  как  с разгильдяями обращаться, -- отослал  хнычущего вояку в батальон Щуся связным -- там путаться не  в чем, быстро поймет, где свои, где чужие, филонства там нет никакого -- сплошная война и работа лопатой.

        -- Не спишь? -- спросил Булдаков Шорохова.  --  Тогда одну трубку с уха сыми, будь на шухере. Я деда на берегу попроведаю.

        Булдаков поспел на берег вовремя,  Финифатьев как  раз норовил с визгом вывалиться из норки.

        -- Ты че, дед? Чего испугался? -- подхватил его Булдаков.

        --  Крысы,  Олеха,    миленький,    крысы...  Шарятся,    грызут  чего-то? Покойников, а?

        -- Ладно, дед, не паникуй. Не страшней фашиста крыса. Ты, может, попить хочешь?

        --  Водицы-то?  Холодяночки-то? А  я глону, пожалуй. Вовсе нутро завяло без  пишшы. Кто  на  посту-то?  Нас  эть  тут  крысы  не  съедят,  дак немец переколет. --  Отныне Финифатьев больше всего боялся штыка. Булдаков пошел к ручью с котелком Финифатьева.

        Приподнявшись на локоть со здорового бока, Финифатьев хлебнул несколько глотков воды, пронзившей холодом пустое,  но  жаркое от раны нутро, крякнул, будто от крепкого самогона, передернулся зябко:

        -- Мне дом опять снился, Олеха.

        -- Дом? Дом -- это  хорошо, дед, -- Булдаков был где-то  далеко-далеко. Так  и  то посудить -- он вон лежит  в норе  под  одеялом и шинелью,  и  ему холодно, а другу сердешному, Олехе-то, неслуху этому, каково?  Уработался за день,  ухряпался  с пулеметом, но  ни  питанья, ни табаку, не говоря уж  про выпивку. Ушел  вот  с  поста -- завсегда готов  ради  друга  пострадать. Под дожжом, на улке, голодом... Ох-хо-хо-хохо- нюшки-и!.. Жалко-то как человека, а  чем  поможешь?  Сунул  ему  две  бечевочки, сам  их  и  свил  Финифатьев, выдергивая нитки из трофейного одеяла.

        -- Подвяжи ботинки-то на ногах, подвяжи, -- все меньше спадывать будут. Тебе  на утре в  бой. -- Булдаков  принял  бечевки саморучные,  в карман  их сунул, ничего не сказал, звуку единого не уронил -- это Олеха-то,  вечный-то балабол!.. О-о, Господи! -- тихо уронил сержант и всхлипнул.

        Булдаков думал о еде, только о  еде. Он хотел, но не мог стронуть мысли в  другом  направлении, 

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту