Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

180

войны и бедствий не  познав.  Разве б  возлюбил  я  так  ближних своих, сторону родную, небо, землю, белый свет, весну-красну, лето  зеленое, осень золотую, не изведав разлуки, не приняв страданья? "Господи-ы-ы-ы! Мать Пресвятая  Богородица, намучий человека, намучий, постращай адом, но дай ему способ  сызнова  вернуться на землю, вот тогда он станет дорожить жизнью,  и землей, и небом, им дарованными. Господи, Мать Пресвятая Богородица, пусть в горячем  бреду,  пусть  в беспамятстве,  пособи  мне  прислониться  к  теплу родительского очага!..

        Пал, пал перстень во калину-малину,

        В черную смородину, в зеленый виноградник.

        Очутился перстень да у дворянина,

        Да у молодого, да на правой ручке,

        на левом мизинце!

        Девушка гадала, да не отгадала,

        Наше золото порохом пропахло

        да и мохом заросло...

        "Да и порохом пропахло, да и мохом заросло", -- прошептал Финифатьев, и такая пронзительная, горькая жалость к себе охватила  его, что, обращая взор в пространство, он спросил: "Алевтина Андреевна!  Детки  мои:  Ваня, Сережа, Машенька, Граня, Веня, Марьюшка, Феденька  -- неприютная  душа! Вот лежу я в земле, пожалуй что обреченный, но вас слышу, чую вас всех рядом и люблю, ох, как люблю-ууу!.."

        Растерзанный жалостью,  боясь  спугнуть  видение  нутряным,  беззвучным плачем, Финифатьев  затаился  в себе, напрягаясь  изо всех  сил, выуживал из памяти  еще  и  еще  что-нибудь, светлое,  хорошо  бы веселое,  чтоб  только приглохла боль, до  крестца уже раскатившаяся,  но главное  --  отогнать  бы гибельные предчувствия и липкий этот, капустный озноб.

        Вспомнилась ему юная пора,  двадцатые  годы, потому  что после,  как  и всякому  гражданину  страны  Советов,  сделалось    недосуг  наполнять  жизнь достойным  смыслом, закрутило,  завертело его,  как  весь народ: организация колхоза, свары, распри насчет того, кто  должен рыбу ловить, кто ее  кушать; строительство дома, отделение старшего сына, еще постройка дома, гибель сына Феди -- школьника -- шел он из заречной перхурьевской школы домой, Ковжу уже прососало, ледоход налаживался, налаживался, тут вот  и начался  --  даже не нашли мальца,  не похоронили, льдом  его растерло, отчего и  вина перед  ним всегдашняя.  Тестя раскулачили, самого  Павла Финифатьева чуть было лишенцем не сделали, ладно смекнул в колхоз записаться да поскорее в партию вступить. Партейные товаришшы тут же его на все пуговицы застегнули да казенным ремнем запоясали,  в    доносчики    завербовали,    парторгом  колхоза  назначили.  В светлое-то будущее он не  особенно  верил, сомневался в нем, но ради  семьи, ради жизни живой дюжил, унижения переносил, приспосабливался. Война, которую все время сулили,  перекатным  грохотом по российской земле прокатилась.  До сорок третьего года хитрил, даже и подличал, должностью парторга заслоняясь, ан подмели по деревням остатки-сладки -- некому фронт держать.

        Над Ковжей-рекой, в крестовом дому с мезонинчиком,  деревянным кружевом обрамленным, осталась бедовать с ребятишками Алевтина Андреевна.  Допрежь он исхитрялся одну  ее никогда не кидать. Жалел потому что, и она его жалела -- любовь промеж них была ранешная, негромкая, зато крепкая.

        Алевтина Андреевна  происходила  из села Перхурьево,  что  лепилось  по другую сторону Ковжи. На  подмытом  бережку, поросшем мелкорослые, пихтачем, косматым можжевель- ником, во тьме похожим на притаившиеся человечьи фигуры, голое, безлесое, зато на виду село и на солнце всегда, с церковью, со школой посередке.

        В двадцать четвертом году в  Перхурьево  начал работать ликбез, молодые девки и  парни полетели на вечерошний огонек,  что метляки  на лампу, потому как ни  в Перхурьево, ни в  Кобылино клуба  не  велось.  Игрища собирались в откупленных избах. А  тут на-ко тебе! Без хлопот, забот -- бесплатное  место сбора образовалось,  да еще и  грамоте  учили  там же. Учительша  -- молодая совсем. К ней быстро  приладился сельсоветский секретарь в  военном галифе с блистающими  во глубине рта  железными зубами. Подучивши ковженцев  счету  и мало-мало  корябать на бумаге,  строчить  полюбовные записки,  учительша  та полностью переключилась на просветительно-массовую  работу, сделалась как бы уже и не  учителем,  а затейником на селе, 

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту