Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

179

много, толку мало, и это хорошо знает начальник штаба".

              Все остальные дни

        Сердце Финифатьева слипается  в груди капустными листьями,  скрипит.  В груди волгло, непродышливо. Надо бы  выпрямиться,  распуститься телом,  дать сердцу простор, но он  боится потревожить притупившуюся боль, упустить тепло из-под  одеяла  и шинеленки, которое  надышал: сердце, завязываясь  в вилок, складывает,  прижимает  лист  к  листу, замирая  в  сиротливом отдалении,  в знобном уюте, но какая-то  струна звенит, дребезжит расстроенно в голове или в груди -- не поймешь. Сержанта смывает с земли, несет по воздусям под гору, к железнодорожной линии. Он и железную дорогу увидел первый раз, когда ездил по бесплатной путевке на курорт, он ее робел и, если она ему снилась, считал -- не к добру. А тут что ни сон, то опять про железную дорогу. Видится толпа на  железнодорожной линии. Он  знает --  нянька-бабушка  захворала, Алевтина пошла на  ферму,  Марьюшку отпустили в детсад одну. А садик-то  за  рекою, в Перхурьеве, но вместо  реки  Ковжи,  взявшей малого  Феденьку,  образовалась железнодорожная  линия  -- когда и  проложить  успели? Финифатьев раздвигает закутанную в шали,  в  платки безликую  и безгласную толпу и видит Марьюшку, перерезанную  пополам. Живы  только  глаза, все  больше расширяясь, затопляя голубым светом землю, глядят на него с укором и с мольбой глаза Марьюшки иль Алевтины  Андреевны, как глядели  на  него  дети, когда  болели, как глядела Алевтина Андреевна, когда он уходил на позиции.

        "Мне  же  больно, тятя!  Что  же  ты не  поможешь  мне?" --  "Доченька! Марьюшка! Марьюшка!"  -- стонет  Финифатьев,  стараясь  выловить,  поднять с рельсов дитятю. Под руками пустота, и куда-то прозрачно, бестелесно истекают Марьюшкины, Алевтины ли Андреевны глаза...

        После такого  оторопного  сна  Финифатьев страшился  заснуть, принуждал себя думать  о чем-нибудь  хорошем.  Самым же хорошим было родное Белозерье, деревня Кобылино, колхоз  "Заветы Ильича", ныне  Клары  Цеткиной, не  к ночи будь она помянута. Ждет его в далекой северной стороне, как  и всех  русских мужиков ждут жены, дорогая, Богом ему данная супружница, Алевтина Андреевна. И    наградит  же  Господь    человека    именем,  назначению  его  и  качеству соответствующим. Это сколько же он, будучи  парнем, творил из имени  зазнобы своей  складных слов:  Аля,  Аленька, Аленочка,  Алевтинушка,  Тина! -- и не упомнить, пожалуй, всех-то ласковых имен. И одно ведь басчей другого, каждое к языку медом льнет, сладкой каплей к нему прилипает, разливается  теплом по нутру.

        Будучи  парторгом  колхоза,  не  сам, конечно,  по  настоянию  сверьху, презрев грубое,  конечно, но  родное название деревни  Кобылино,  навязал он населению  родного  села имя Клары Цеткиной. Население,  конечно, безропотно одобрило  революционное  название,  но  на  письмах  и  на коробках  посылок кобылинцы упрямо  писали  "Клара Целкина". "Хэх! Каков народ-то вологодский! -- дунет в валенок и озиратца вокруг, доискиваясь, кто это подвез?"

        Щука шла из нова города,

        Она хвост волокла из Бела озера!

        Как на щуке чешуйка серебряная,

        Что серебряная, позолоченная,

        а голова щуки унизанная!

        К богачеству эта припева велась да присказывалась. Еще бы, еще  бы чего из древности-то в голове воскресить?

        Ласточка-касаточка!

        Не вей ты гнездо в высоком терему,

        Ведь не жить тебе здесь и не летывати...

        Эту  девки  пели,  об  замужестве  когда  мечтали-изнывали.  Дальше-то, дальше-то вот как же?

        Уж я золото, золото хороню-хороню!

        Уж я серебро хороню-хороню!

        Я у бабушки в терему, в терему!

        Гадай-гадай, девица, отгадай, красавица!

        В какой руке былица, змеиная крылица?

        А я рада бы гадала, и я рада бы отгадала,

        Через поле идучи, русу косу плетучи!

        Шелком прививаючи, златом присыпаючи!

        Утешение  самолучшее  страждущему, кровь за отечество пролившему, слово родины  милой!    Царица  Небесная,  отринь,  отгони  во  тьму  беспамятности нечестивый  смысел и вид жизни моей прошлой, очисти  душу от  сора  и плевел видением  стороны  родной,  согрей  теплом  слова родного, горючей,  сладкою слезой омоюсь я перед кончиной. Не учуял бы я, нет, глубинно, чисто и больно свет жизни,

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту