Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

169

политотдела, -- взмолился полковник  Бескапустин, --  у  нас  батальон погибает,  передовой,  в  помощь  ему  в  сопровождении артналета мы переходим в контратаку. Отобьемся -- пожалуйста, передавайте...

        -- Значит, какой-то батальон вам важнее слова самого товарища Сталина?!

        -- К-как это -- какой-то батальон?!

        -- А вот так, понимаете ли!  Нашими доблестными войсками взяты Невель и Тамань.  В  честь  этих блистательных  побед  напечатаны  приказы Верховного главнокомандующего и  статья  Емельяна Ярославского  о  вдохновляющем  слове вождя.  Всем вашим бойцам надо  знать,  чтоб  устыдиться,  --  топчетесь  на бережку, понимаете ли, пригрелись...

        --  Что-о-о! --  взревел плацдарм всеми телефонами, какие были навешаны на  единственно  работающую  линию,  представители  же  разных  родов  войск маялись, связываясь с левобережьем по аховым рациям.

        -- Что ему батальон?! Что ему гибнущие люди? Они армиями сорили, фронты сдавали.

        Это уже взвился Щусь, некстати оказавшийся у телефона.

        --  Кто  это  говорит  таким  тоном  с  представителем коммунистической партии? -- повысил голос Мусенок.

        Нужно  встревать немедленно, сейчас большой политик  начнет  домогаться фамилии дерзкого командира.

        --  Товарищ  начальник политотдела,  Лазарь  Исакович,  ну,  через  час поговорите, сейчас  невмоготу, сейчас  линия  позарез  нужна...  одна  линия работает... -- встрял в разговор Понайотов.

        -- А почему одна? Почему одна? Где ваша доблестная связь? Разболтались, понимаете ли...

        -- Внимание! -- прервал Мусенка командир полка Бескапустин. -- Внимание всем  телефонистам на линии! Отключить начальника политотдела! Начать работу с огневиками!

        Телефонисты  тут  же  мстительно  вырубили важного начальника,  который продолжал греметь в трубку отключенного телефона:

        -- Н-ну, я до вас доберусь! Ну вы у меня!..

        -- И доберэться!  -- угрюмо прогремел в трубку Сыроватко,  все как есть слышавший, но в пререкания не вступивший.

        --    Да  тебе-то    какая  забота?    --  устало  осадил    его  полковник Бескапустин.-- У тебя, видать, дела хороши, все у тебя  есть, недостает лишь боевого партийного слова...

        --  Да ладно тебе, Андрей Кондратьевич. Шо ты,  як кобэль,  вызвэрывся, вся шерсть дыбом.

        -- Шерсть-то поднялась, все остальное упало. Ладно.  Таких  художников, как  Мусенок,  мне в одиночку  не  переговорить.  Пошевелили мы  противника, пошебутились, отвлекли  на себя.  Помогай теперь ты Щусю. -- И через  паузу, постучав трубкой по  чему-то твердому, изможденным голосом добавил: -- Да не хитри, не  увивайся.  Воюй.  Положение серьезное.  Понайотов, а,  Понайотов! Начинай, брат, работать. А тебя,  Алексей Донатович,  завсегда, как  черта в недобрый час, из-под печки выметнет. Гнида эта заест теперь...

        Щусь  уже  не  слышал    командира  полка,  он  уже  мчался  куда-то  по основательно искрошенному, избитому немцами оврагу и орал:

        -- Патроны попусту не жечь! Гранаты -- на крайний случай...

        В санбате людно. Раненые большей частью спали на земле, сидя и лежа под деревьями,  подле палаток.  В отдалении,  под  вздувшимся грубыми  складками брезентом,  в  ложбинах  которого  настоялось    мокро  от  недавнего  дождя, покоились те, которым уже ни перевязки,  ни  операции, ни еда, ни догляд, ни команды  не  требовались. Какой-то любопытный  раненый  боец, опиравшийся на дубовый сук, приподнял палкой этот угол брезента, и Зарубин увидел так и сяк набросанных  на  холодную,  смятую траву  худых,  грязных,  сплошь  босых  и полураздетых людей.

        "Наши, с плацдарма", -- отметил Зарубин. -- Надеясь переправиться через реку,  попасть    в    санбат,  в    жилое  место,    бойцы    отдавали  с    себя братьям-солдатам последнюю одежонку, обувь,  кресало, огрызки  карандаша  -- все свои богатства отдавали.

        -- Зарубин. Майор Зарубин!

        -- Я, -- начал приподниматься с земли Александр Васильевич.

        -- Вы почему здесь сидите?

        -- А где же мне прикажете?

        Женщина  в  белом халате, перепачканном  кровью,  с приспущенной  белой повязкой на лице,  которая, однако,  не могла заслонить яркости лица, прежде всего  круто  очерченные  брови и серые глаза,  которые  казались выпуклыми, брови, почти перехлестнувшие переносье, взлетающие

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту