Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

156

отпечаталось:  бежит  он,  Никитка Жердяков, по болотистому, вязкому  следу за подводой, заплетаясь в кореньях, падая  в  торфяную жижу, а отец настегивает коня. "Тя-атя! Тя-а-аа-тенька-а! Я-то... Я-то...  забыли меня-то-о-о-о". Мать отворачивалась, закрывала полой дождевика    голову    сестренки;  дед  с  бабкою    дырами  шевелящихся    ртов выстанывали:  "Храни тебя  Бог, Никитушка-а-а! Храни тебя Бо-ог!" --  Так  и уехали, исчезли за лесистым поворотом родные его навсегда. Он же все  бежал, падал,    бежал,  падал...  Его  подобрали  рабочие  торфозаготови-  тельного поселка,  дали  ему в  руки  лопату  --  зарабатывай  себе на хлеб  и  строй социализм. Было ему тогда четырнадцать. Ныне уже под тридцать, но  нет-нет и увидит  он  во сне, как бежит  по болотистой дороге за  подводой и  никак не может ее догнать, дотянуться рукою до телеги, до родных своих людей.

        Два года  он строил социализм,  потом ему надоело  это занятие, надоела борьба за всеобщее счастье. Добывать его лично для себя было куда интересней и  ловчее.  Он  оказался  среди бывших  зэков-блатняков, вербованной  хевры, которые    и  составляли  основное    население  индустриального  предприятия, возводящего здание социализма.

        И пошло-поехало: тюрьма, этап, лагерь и новое, передовое индустриальное предприятие,  только  уж  под охраной и  по  добыче  угля  каменного. Побег, грабеж,  первый мокрятник,  не  очень ловкий. Снова кэпэзэ, тюрьма,  лагерь, предприятие индустрии,  на этот раз потяжельше -- добыча золота на Колыме. К этой поре Никитка Жердяков сделался  лагерным волком, жившим  по единственно верному,  передовой  системой  созданному закону:  "Умри  ты  сегодня,  а  я завтра..."

        Жердяков, Черемных, Зеленцов,  Шорохов -- прижился  в лагерях, как дома себя  чувствовал,  выпивку, жратву  имел,  порой  и маруху.  В  одном лагере умельцы  подкоп  сделали, по  веревочным  блокам  из женского  лагеря  марух таскали и пользовались до отвала, расплачиваясь за удовольствие пайками.

        Продал ухажеров один  "активист". Нарушилась половая система. Активиста того, как Иисуса  Христа,  к бревну  сплавными  скобами прибили  и  вниз  по течению реки  пустили.  За две пайки хлеба,  за спичечный коробок  махры, за флакон политуры Никита перекупил место на нарах,  номер  и фамилию Черемных. Там, в  блатном  мире,  то же, что  на войне, --  все  время настороже  и  в напряжении держись,  на войне  есть  где и  чего унести, но, если  не совсем дурак, лучше всего к "патриотам" примазаться, однако против этого восставала натура  гордого  зэка  -- не хотел  нигде  быть дешевкой и все тут.  Шорохов считал, что живет умней и содержательней всех этих "патриотов".

        В штрафной роте Шорохов участвовал всего в двух боях. Он в первой атаке сообразил, что  тут долго не прокантуешься, во второй атаке уже подставился, и фриц -- меткач,  дай ему Бог жизни и здоровья, всадил пулю будто по заказу -- в бедро, не повредив кость. Кровищи  много вышло --  для  искупления вины невиноватому  человеку вполне  достаточно.  Перевязал  сам  себя  Шорохов -- лагерный  же  волк  --  сам  умел  управляться  с  собой,  пополз  в сторону санитарного поста, не забывая в пути  обшаривать убитых.  Тогда-то, на  поле брани, он  и  надыбал архангельского  парня по  фамилии  Шорохов,  по  имени Емельян,  по отчеству Еремеевич,  его,  Никиты,  года  рождения.  "Прости  и прощай, Емеля!" -- на санпост Зеленцов явился уже Шороховым. Память крепкая, голова ничем  посторонним не забита, он никогда не сбивался, начисто забывая свою предыдущую фамилию и всякие прочие биографические данные.

        У него одна цель: выжить и достать, во что бы то  ни стало достать того трибунального соловья.  Емеля  Шорохов  сладостно замирал в себе,  явственно видя,  как он всаживает свой  косарь во врага своего. Немца вон заколол, как барана,--  ничего,  никаких  чувств и печалей не  испытал.  Но  того выжигу, доморощенного пророка, он, когда припрет, точно знает  -- запоровши, получит избавление от тяжести, что роженица, или удовлетворение вровень тому,  когда он еще на торфяном участке смял девчонку. Она хныкала, обтираясь общежитским казенным полотенцем, а в нем  все торжествовало, пело-заливалось -- такое ли настроение его охватило, удовольствием это называется,

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту