Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

154

губками,  в кудряшках, небрежно раскудахтавшись, с прирожденными способностями к наукам, болтающее по-французски, впрочем, с ужасным произношением, она еще на первом курсе закрутила Карнилаеву  мозги своим романтически-беззащитным  видом,  но держала его про запас. Когда наступил крах ее  личной жизни, она приползла к бедному, голоштанному студенту, подающему большие  надежды. Недоучившаяся, с поврежденным здоровьем. Мать с  отцом наотрез отказались  принять в дом эту, довольно  известную в  автозаводском  районе,  особу.  И тогда он,  очкарик, послушный  сын, примерный  ученик, саданул дверью родного дома,  заявив, что любовь превыше всего.

        И вот, спустя всего лишь четыре месяца после того, как он  со скандалом и шумом  снялся  с  брони, отбыл  на  войну,  письмо  от родителей,  сначала торжествующе-злое, затем с  мольбой, чтобы сын не воспринял весть о жене как катастрофу,  не  впал бы  в отчаяние.  "Этого следовало  ожидать!" -- такими словами заканчивалось письмо и знаком восклицания.

        Банальная история, мелконькая-мелконькая  драмочка  по сравнению с тем, что происходило на фронте, что успел повидать и пережить Карнилаев. Зачем же восклицательный  знак  ставить? Надо посоветовать  родителям  прочесть  стих Константина Симонова о  современной женщине и попросить их не  забывать, что Бог велел  всех  прощать и  прежде  всего заблудшую  женщину.  Он  расскажет родителям про  то,  как в окопах стираются  грани  между добром и  злом. Зло делается  большое-большое  --  аж  до  горизонта,  добра  же    совсем-совсем маленько, зеленая поляночка  среди выжженного леса  -- но,  чтобы  ожил лес, полянку ту надо  беречь, ой, как беречь  -- с нее начнется  возрождение всей тайги.  Карнилаев  умиленно  всхлипнул,  перешагивая  через спящих, вышагнул из-под навеса, долго протирая очки, незряче уставившись за речку Черевинку.

        -- О,  русская земля, ты уже за холмами, -- водрузив  очки и  разглядев дальний, дни и ночи не гаснущий пожар, сказал он.

        --  Эй  ты, поэт,  хворостину  принеси,  --  шумнул  на  него  Шорохов, выползший из тьмы менять телефониста.

        -- Нету. Все сожгли.

        -- Наломай.

        Часовой в отдалении отчетливо сказал:

        -- Стой! Кто идет?

        Оказалось,  из батальона Щуся командир  роты Яшкин и его сопровождающий боец медленно спускаются к речке,  ищут фельдшерицу Нельку. Часовой объяснил им, как идти дальше.

        -- Тут совсем недалеко, -- заключил он. -- Не отпускайтесь от ручья.

        Взяв автомат наизготовку, -- самый глухой  час прошел --  бойся всякого куста, часовой помог Карнилаеву наломать чащи -- возле блиндажа все уже было выломано и сожжено.

        Шорохов  ворчал -- чаща сырая, матюгнул еще раз -- для порядка очкарика Карнилаева.  Тот  был к  ругани  привычен.  На грязном, заплеванном полу, за печкой, натянув воротник шинели на ухо, успокоился очкарик. Переправлялся он позже -- берегут ценный кадр, усмехнулся Шорохов,  -- в  шинели потеплее все же, чем в  телогрейке до пупа. Печка не разгоралась.  Еще раз обматерившийся Шорохов  произвел  проверку -- "Попробуй усни, падла!" --  сказал  заречному телефонисту и,  прислонившись  спиной к  никого и ничего не греющей земляной стене,  отдался  отлаженно-чуткой  дреме  связиста,  привыкшего    полуспать, полузамерзать, полубдеть, полуслышать,  полужить. "Может, пороху натрясти из патронов и все же  зажечь хворост, -- вяло размышлял Шорохов, -- да побудишь всех шумом. Ну его! Бывало и студенее!"

        Шорохов  чувствовал себя на  войне хорошо, ему все время казалось,  что вышел  он  на  дело  и  то лихое  рисковое дело затянулось. Не отечественная тюрьма  здесь, не советский лагерь, хоть  частью себя  и своего  времени тут можно распоряжаться с пользой для себя, существовать и даже быть независимым хотя  бы от окружающей тебя хевры. Не  позволять  только себе расслабляться, лезть  на рожон,  не  писать  против  ветра,  стало быть,  не  переть против начальства, -- лица  от соли не оближешь, сколько его тут, на фронте,  особо подле фронта, начальства-то. А в остальном -- живи -- не тужи, не давай себе на ногу топор  ронять, не соглашайся раньше времени пропасть  --  вот  и вся наука.  А  ему  пропадать  нельзя.  Он  посулился  выжить    и  достать  того чубатенького,  галифастенького, ласковенького

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту