Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

152

видимо, думая о себе и своей дальнейшей участи.

        Стояки,  двери в  блиндаж, стол,  полка -- все пошло  в печку --  скоро уходить из  этого рая.  Но все же пригрело, распарило.  Набившиеся по  крышу изнуренные  люди, тесно  прильнув  друг  к  дружке, слепились,  забывшись  в каменном  сне.  Лешку кто-то больно прижал за печкой к  железному ящику,  на котором еще недавно сиживал и подшучивал  над своим связистом обер-лейтенант Болов, ныне маялся, сидя на нем, без сна, топил печку русский боец Булдаков, подгребши ближе к печке тезку своего и  давнего товарища по бердскому полку, от которого валил  пар, пахнущий мертвечиной, и  пикало у него в  носу или в горле от простудного, непролазного дыхания.

        "Эх, тезка, тезка, и в самом деле заболеть бы тебе -- я бы  тебя и деда в лодку к Нельке завалил -- ты ж сибиряк, в лодке умеешь, я б и тебя, и деда спас... я бы и тебя, и деда... тебя и деда..."

        Печка прогорела. Булдаков уснул. И все наутре уснули, только все шуршал и шуршал дождь бережно, миротворно.

        На рассвете  Лешка  сменил  Шорохова  у  телефона.  Вся одежонка на нем высохла возле печки, но знобило его и воздух в  нос шел, хотя и загустело, с соплями, однако в дырки шел, не  застревал. Севером  рожденный и закаленный, ободренный  сном, проверив  связь, Лешка отстранение  думал  о  себе, плавно переходя в мыслях к дому.

        "У  нас Обь уже стала  небось. Октябрь в  середине.  Пора и здесь снегу быть.  Мы  тут переколеем. А что Ашота закопали... Может, так  оно  и лучше. Отмаялся. Надо будет  матери  Ашота письмо  написать.  Если отсюда вырвемся, напишу большое письмо".

        С  левого  берега вызвали  "реку"  -- позывная эта  как-то  сама  собой заменила прежнюю, и суждено ей было сохраниться до конца войны.

        Сема  Прахов, заступив на дежурство, делал проверку  телефонных  точек. Лешка  ответил: "Есть  проверка", -- и отпустил клапан  трубки,  слушая то и дело возникающие  на  совершенно  перегруженной  линии  разговоры,  которые, впрочем,  не мешали ему ни  дремать, ни  думать. Соломенчиха явилась и опять насчет звезды с  могилы партизана Корнея хлопочет. "Бабушка, меня дома нету. Я  на войне. Звезду сделать дяде Корнею я никак не могу. Вон  ребят закопали вовсе без звезды и креста, черенок ломаный от лопаты  вбили и все. Оставь ты меня, не мешай дежурить..." Соломенчиха не  отступала. "Хох! -- сплюнула она на  пол, -- дежурит?! Спит возле военного  телефона!.."  --  и  голосом Семы Прахова заполошно позвала:

        -- Река! Река! Река! Фу-фу-фу! -- дула Соломенчиха в трубку. -- Река!

        Лешка  сделал  глубокий вдох,  посмотрел на пол, где только  что сидела возле потухшей печки, ноги колесом, Соломенчиха, строго произнес:

        -- Сема! Ночью надо вызывать по-старому, новой позывной не разбудишь.

        -- Хорошо, хорошо! -- обрадованно вскричал Сема. Лешка даже представил, как  он обеими руками прихватил  трубку, согласно кивал головой. --  А  я уж думал...

        -- Боров на свинье думает, -- говаривал мой покойный отец.

        В полуразобранном, но  все еще погребом  пахнущем блиндаже было знобко. Всхрапывал  уползший на нары  к Финифатьеву Булдаков, рядом  с ним украдчиво постанывал Финифатьев,  скулил беспокойно  ординарец  майора  Утехин.  Лешка зевнул  и порешил, что, если он, этот человек, и во сне будет бояться -- его непременно  убьют.  Сменить  Лешку  на  телефоне  должен Шорохов  --  так уж повелось на плацдарме, что у двух телефонов дежурит один телефонист. Шорохов забился  в глубь нар, ближе к лазу, который вел наверх, где стояла  немецкая стереотруба. Совершенно произвольно,  мимоходом, не  задерживаясь  вроде  бы вниманием  ни    на  чем,    этот    человек    оберегал  себя,  устраивал  свою безопасность,  и спал он  сном  зверя,  крепко вроде  бы спал, но  при  этом отчетливо слышал приблизившуюся явь. Жил  ровно, без напряжения, ровно спал. Но,  на секунду воспрянув от сна, рычал: "А-а-а, в рот!.." -- и отпихивал от себя Карнилаева, вычислителя. "Ат, фрай-ер, к бабе своей  липнуть привык! -- рычал Шорохов,  утягивал голову,  руки  в  шинеленку,  но  ласковый,  нежный Карнилаев  полз  и полз  к живому, теплому  человеку,  что-то  мыча,  чмокая губами.  --  Ты  получишь в  рыло! -- взлаял Шорохов. -- Нашел  шмару, жмет, лапает, того и гляди засадит!"

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту