Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

141

с лошаденками, с зайцами,  с  белками, с барсуками, с волчьими выводками... А затем еще облили керосином с самолетов и зажгли этот бурелом с людьми, с белками, с волчьими выводками, птицами, со всем, что тут жило,  пряталось, пело  и  размножалось. Десятка два оглушенных, полумертвых курсантов  выползли  ночью  из  раскрошенного,  заваленного ломью,  горящего сплошным огнем  места, на котором  сутки назад стоял  древний  русский  бор, полный  смоляных  ароматов,  муравьиных  куч, грибов,  папоротников,  травы, белого мха, особенно много росло там костяники -- отчего-то это запомнилось, может, потому,  что ее кислыми ягодами  смачивали спекшееся  нутро, иссохший зев, горло, треснутые губы.

        С ними,  хорошо  обученными курсантами, артиллеристами, умеющими за две минуты  перевести    старое,  неповоротливое  орудие    в    боевое  положение, связистами,  политруками,  медсестрами,  врачами  даже  не  воевали.  Их  не удостоили  боя.  Их  просто  закопали  в  землю бомбами,  облили  керосином, забросали горящим лесом...

        С тех пор  его,  вроде  бы  невозмутимого человека, охватывало  чувство цепенящего страха всякий раз, как только появлялись в небе семолеты. Он даже не  мог скрывать своего страха.  Он метался, прятался, царапал землю, срывая ногти,  как  тогда, в сосновом  бору,  в  межреберье корней  вековой  сосны, снесенной накосо бомбою.  Никто, конечно, не смеялся, не осуждал Зарубина -- на передовой отношение к храбрости, как  и к  любой слабости, -- терпеливое, потому  что каждый из фронтовиков может испугаться или проявить храбрость -- в зависимости  от обстоятельств, от того,  насколько  он устал, износился. А тогда,  в  сорок  первом,  быстро  все  уставали  --  от  безысходности,  от надменности  врага,  от  превосходства  его,  от  неразберихи, от  недоедов, недосыпов, от упреков русских людей, остающихся под немцем...

        Лишь потом, когда немца обернули назад, когда этот нелепый вояка Одинец сшиб боевой самолет  из трофейного  пулемета, сам же,  в поверженную  машину залезши, содрал кожу с сидений -- на сапоги,  развинтил  отверткой  какие-то приборы, одарил плексигласом мастеров и те делали наборные ручки к ножикам и мундштуки,  Зарубин тоже побывал в том  распотрошенном  самолете, посидел на ободранном сиденье пилота, впав в ребячество,  покачался на пружинах и обрел некоторое  душевное равновесие.  Во  всяком  разе  умел уже  прятать  страх, который, однако, терзал его  и  по сию пору: загудят самолеты  -- начинает в нем  свинчиваться  все,  сходят  гайки с  резьбы,  под  кожей  на лице холод захрустит,  все  раны  и  царапины  на  теле  стыло  обозначатся.  "Ну  вот, сподобился, дождался, пусть не  на улице,  как дорогой отец и  учитель сулил нам, пусть на небе нашем узрел праздник". Майор не заметил, как уснул.

        Вычислитель Карнилаев  вел работу на планшете  и карте.  Над  селом  же Великие    Криницы,  почти  задевая  плоскостями  крыши,  ходили    и    ходили штурмовики, пластали, крошили село и высоту Сто. Уходили они с торжественным ревом, ведущий непременно  качал  крыльями, ободряя  мучеников, считай,  что смертников,  бедующих  на плацдарме.  В  селе  Великие Криницы  выше и  выше взметывало земляную рухлядь -- штурмовики  угодили бомбами в  артиллерийские склады. Тяжелые орудия девятой артбригады ухали беспрерывно, по  укреплениям высоты  Сто  работали  даже  двухсотмиллиметровые  гаубицы.  Жарко было  фон Либиху.

        Под гул и грохот  орудий на сотрясающейся земле спал майор Зарубин и не знал, что в атаку пошла штурмовая группа Щуся, в помощь ей, отвлекая на себя огонь, двинулась рота бескапустинцев, поднялись остатки полка Сыроватко.

        Майора Зарубина потребовали к  телефону.  Вычислитель  нехотя, жалеючи, разбудил своего начальника.

        --  Ну, ты и наробыв  винегрету, Зарубин!  -- частил по телефону быстро переместившийся со связью  вперед  полковник Сыроватко, -- на вилку  чеплять нэма чего. Ты шо мовчишь?

        -- Я сплю. Имею право...

        -- Го, во хвокусник!

        Зарубин знал, что  Славутич  --  стародавний друг Сыроватко, и страшное известие оттягивал, как мог, чего-чего, а хитрить война все же его научила.

        Байковое одеяло приосело  от  сырости  и земли,  набросанной  взрывами, обозначив под собой  трупы  Славутича и Мансурова.

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту