Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

133

немцы скоро разнесут в пух и прах...

        -- Мы уже начали. Вам надо лечь, товарищ майор.

        -- Нет-нет,  еще один фокус немцу на прощанье,  еще один, --  облизывая растрескавшиеся, зашелушившиеся  губы  горячим,  распухшим языком, словно  в полубреду, бормотал Зарубин. И вдруг вскинул голову, показал рукой на выход: -- Перережьте линию связи и захватите связиста.

        --  Есть!  -- козырнул Боровиков, которому, казалось,  все  задания  на плацдарме  выпадали  второстепенные,    маловажные,  и  вот,  наконец-то,  он дождался настоящего, захватывающего дела. -- И все-таки, товарищ майор?..

        -- Да идите, идите! Я прилягу.

        Боровиков, выйдя из блиндажа, увидел, как, впрягшись,  будто в оглоблю, бойцы волокли через речку за ноги убитых. Белье на трупах задралось, мертвые тела,  волочась,  с  шуршаньем  буровили  песок.  Лицо  унтер-офицера    было прострелено у переносья,  кровь  запеклась в провалах  глазниц,  в  ушах,  в оскаленном      редкозубом    рту.    Светлые,    проволочно-      прямые      волосы обер-лейтенанта Болова  свяли, мочалкой тащились, оставляя след на песке, но из-под  круглого воротника шерстяной  рубахи  на  груди  виднелись почему-то темные волосы --  видно,  обер красил  волосы под белокурую бестию-кавалера. Глаза  обер-лейтенанта были полуоткрыты,  в  них колыхался клок  неба,  а  в удивленно раскрытых  губах навечно остановилось недоумение -- обер-лейтенант Болов  не верил в  собственную смерть. За речкой уже лежал  пулеметчик с еще ниже  спустившимися  штанами,  под  которыми  бледно  голубели    трикотажные подштанники.  Болова  и унтера  соединили, к  ним в  ряд  пытались  положить товарищей, но ряда не получилось -- как жили люди, как  умерли, так и лежали -- всяк по себе, наврозь.

        --  Ну,  что вы,  ей-богу! --  дернул  губой Боровиков, -- наденьте  на покойника штаны, забросайте мертвых кустами, что ли, лучше заройте.

        Рядом    с  блиндажом,    занимая    совсем  немного  места,  в  комковато растоптанном обувью песке, напитавшемся кровью, прикинутые немецким одеялом, лежали подполковник Славутич и Мансуров. Чужое, запачканное глиной одеяло  с тремя темными полосками по краям, тоже набрякло кровью. Никогда Боровиков не видел покойников под одеялом, да еще под чужим, шевелящимся от вшей. Отгоняя от себя гадливость, одолевая  в себе почти детскую оторопь и душевную смуту, лейтенант заметил связиста Шестакова. Солдат забрел в ручей и песком оттирал руки, не замечая того, что намочил штаны, начерпал воды  в кем-то стоптанные сапожишки. Лешка косил взгляд на убитого им врага,  которого  по счету -- он не  помнил,  потому  как,  ставши  покойником,  немец делается  обыкновенным мертвецом,  единицей  для  военных отчетов.  Лешка  не ужаснулся  тому,  что начинает  привыкать к  безликости той единицы.  А ему казалось,  что видение первого убитого, еще там, в Задонье, никогда не кончится, ничем не сотрется. "Так вот и обколотишься на войне, привыкнешь убивать..."

        Мимо проволокли  убитого немца,  пробуровив  канавку  в песке. Как  и у большинства рыжих,  у чужеземца  голубоватые  глаза,  от  ужаса, от воды  ли подались они наружу. Вода бежала  через голову и грудь, забивая белым песком рыжие волосы, трепала клапан оборвавшегося карманчика на рубашке. "Для че на нижней-то рубахе карманчик? -- удивился  Лешка,-- небось для презервативов?" --  Кристаллики  слюдяного  песка,  кружась,  оседали  под ресницами,  глаза убитого,  точно  на  старинной  иконе,  в  светящемся окоеме.  Меж  крепких, пластинчато-  крепких зубов  немца застряла пища от совсем недавнего  обеда, лохмотки  ее выбелило водой.  Смерти не ведающие, всегда  шныряющие голодные малявки, наплывая на лицо убитого, ныряли  в рот,  вытеребливали нитки пищи, пугливо прыская по воде.

        --  Ребята! -- попросил  Лешка пехотинцев, уже приволокших наблюдателя, бросившего гранату, и Отто Фишера из-под осокоря, которого отобедавшие вояки так и не хватились. -- Унесите этого. Я не могу.

        Да, да, то видение, унесенное  из  Задонья, все  же не сотрется, потому как не на бумаге оно отпечатано,  но в памяти и останется с  ним навсегда -- тот,  окоченелый,  тощий человек в  неумело  залатанном, утепленном  овечьей шкурой  мундирчике.  Лопоть --  это  по-сибирски  деревенское  слово  больше

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту