Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

114

взбулындывало в норке, казалось,  он вот-вот развалится и развалит  своим,  без  кожи вроде бы  сделавшимся телом рыхлый яр,  всю  эту мертво оголившуюся слуду. Неизведанное до сего дня, пустынное, беспросветное одиночество  давило его, он плакал, не утирая слез, не испытывая ни радости, ни  торжества от того,  что  спасся, просто  холодно, просто воет  сердце от запустелости,  просто жалко самого себя. И близость боя, возможность умереть не страшит, даже как бы тихо, ненавязчиво манит, сулит от всего избавление.

        Ох, какое это опасное, какое крайнее чувство -- ему только поддайся. Но черный от копоти, грязный, распоясанный,  босой,  скатился с яра попить воды Леха  Булдаков,  хлебнул из  котелка,  закашлялся, нашарил  Лешку  в  земле, тряхнул его:

        -- Тебе облегчиться  надо,-- прокричал он, -- воду  выпустить, иначе не согреешься. -- Леха Булдаков тоже рос и работал на  реке, лихачил,  химичил, тонул, человек он опытный и не изгальничал  на этот раз. -- Дед, а дед! Кинь суда хламиду.

        Лешка послушно встал на колени в устье земляной норки, в полусне пустил струю в пространство, которая текла и текла  сама собой; не  сознавая, что с ним  происходит,  он  продолжал дремать, отдаленно чуя  грохот боя, кипящего кругом,  его  все  несло,  все  качало,  переворачивало,  стискивало  водою. Булдаков разорвал мешок, завернул в него Лешку, укрыл ссохшейся телогрейкой, в которую тот завертывал  телефонный аппарат при переправе, сверху  набросил сорящую песком шинеленку, в которой перебедовал и  уже  испустил дух не один раненый бедолага.

        --  Тебе б счас,  паря, кружку  водки! --  бормотал Булдаков,  укутывая Лешку. -- А мне бы дак и цельный котелок... Для отваги.

        Не реагируя  на шутки Лехи, но мягчая  от его заботы и  ласки, Шестаков тихо вздохнул: "А мне бы уснуть и не проснуться".

        Но он проснулся.  Начавши выходить из забытья, попробовал шевельнуться. Железная боль  охватила  все  тело,  особенно  сильно  болели ноги  и  руки, казалось, вбиты  в  них сплавные  скобы,  а  тело,  на  котором все  еще  не ощущается кожа, наполнено  патефонными мелкими иголками и они,  пересыпаясь, порют, втыкаются  в воспаленную плоть острием.  Земля изнуренно подрагивала, сыпалась. Из мира, видневшегося пятнышком в устье норки, доносился привычный уже, будничный гул войны. "Неужели это никогда  не кончится? Как все устало, как  болит. Может,  лучше  бы  и  не  выплывать на  берег.  Нет,  нет,  надо превозмогать себя, менять дежурного телефониста. Война идет, работы требует, никуда  от  нее  не денешься,  идет она,  проклятая,  идет",  --  Лешка сел, переждал кружение в голове  и почувствовал,  что  она, голова,  упирается  в твердое. "Я в ячейке!" -- тупо  и равнодушно отметил он и увидел перед собой ухмыляющуюся рожу из тех базарных рож, которые всюду вроде бы  одинаковые  и запоминаются    как  одно  лицо,  --    жуликоватого,  разбитного  малого,  не возвеличивав-    шего  себя    трудовыми  подвигами,    не    утруждавшего  себя утомительной  честной жизнью  --  блеклое,  невыразительное  лицо, но  глаза цепкие, лоб не без "масла", в глубоких морщинах лба заключен какой-то смысл, не всем доступный. Ниже глаз начиналось  второе лицо, как бы приставленное к верхней половине -- узенький  нос с чуткими зверушечьими ноздрями, в  губах, сплошь  иссеченных  шрамами,    добродушная    подстегивающая    приветливость, бодрость. Завершается все это сооружение  смятым подбородком, форма которого искажена  шрамами.  Ко  всему лицевому набору приставлены  такие же,  как  у капитана  Одинца,  лопухи-уши.  Несмотря на войну, на постоянное, изнуряющее напряжение,  мужик или парень этот  держался беспечным, разудалым ванькой  с трудоднями.

        -- Тебе чего, Зеленцов?

        --  Ит-тыть! --  ощерился собеседник. --  Скоко  тебе толковать-то?  Не Зеленцов, а Шорохов. Шо-ро-хов, понял?!

        -- Видать, много за тобой  концов тянется, и  не только  телефонных. -- Лешка,  взнявшись,  задел  головой  верхотуру,  насыпалось песку  за  ворот. Вышаривая комочки из-под гимнастерки, вылез на свет Божий. Но свету никакого нигде  не было.  Весь  берег, подбережье и река затянуты  зыбучей, спутанной тучею  отгара.  Молнии  огней рвали  эту тучу, не  небом, не землей,  войной сотворенную, но не могли порвать,

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту