Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

104

спал,  снова  придавило. Плащ-палатку сверху пристроил, комьями ее придавил, но не успел насладиться, как снова сверху что-то легкое навалилось на него  --  подумалось:  человека заживо закопали. Или в  плен  берут --  Лешка  двумя пальцами снял затвор  с предохранителя да как вскинет,  да  как заорет:  "Кто  такие? Вашу мать!"  А никого уже  нету, иван опять  шел, оступился, ведро воды налил  с  провисшей плащ-палатки,  грязной  земли  пуда  два  обрушил  на  человека. Снова  стал устраиваться Лешка, решив, что уж теперь-то все, не наступят на него больше. Но на рассвете на него самоходка наехала своя. Наша. Крупнокалиберная. Вдруг шатнулась самоходка, земля треснула. Стрельни бы еще  разок --  засыпало бы. Самоходка съехала, свет  открылся -- можно дальше спать. А с рассветом немцы контратаковать  задумали, по  стерне  подобрались к наблюдательному пункту и выбили гвардейцев с высоты. Лешка вроде бы и слышал шухер какой-то, но после дикой самоходки  его, как блаженного  младенца,  охватил самый  сладкий сон. Спит он, значит, себе, не ведая, что на высотке уже хозяйничает враг. И спал он до тех пор, пока его же родные гаубицы не обрушили огонь на высоту, затем артиллеристы  вместе  с  хромающей  пехотой  пошли  свои  позиции  отбивать. Помнится,  он  проснулся, узнал по звуку снаряды своей  родной  артиллерии и подосадовал: "Совсем сдурели! Опять по своим лупят..."

        С высотки фрицев вышибли, в хлеба их отогнали, пошла работа до седьмого пота,  боец  же  Шестаков  дрыхнет  в  уютной  затени  недокошенных  хлебов. Разбудили его уж  когда еду принесли и пришла его пора садиться  к телефону. Тут-то от возбужденно по линии треплющихся связистов и узнал он, что побывал под пятой врага  и что  генерал Лахонин  до того  освирепел, узнав, как  его непобедимые гвардейцы бесшумно  снялись  с  высоты на  рассвете от  внезапно нахлынувшего из  хлебов врага и увлекли за собой артиллеристов, что, стоя на "виллисе", распоясанный,  лохматый генерал гнал оглоблей свое войско и всех, кто под оглоблю попадал, обратно на высоту.

        Схлынуло. По  проводам  связистский  треп,  из которого следовало,  что танкисты бросили  три  закопанных  на  склонах высоты  машины,  артиллеристы всякое свое имущество  посеяли,  даже будто бы стереотрубу в боевом  настрое кинули. Ах, знали бы трепачи, что и  солдатика, спящего в щели, забыли... Он -- истинный  советский солдатик, порассуждав  сам с собой,  с умным, кое-что повидавшим человеком, решил  военную тайну никому не выдавать и осенью уж, в благую минуту,  рассолодев от хорошего  харча и доброй  погоды,  рассказал о случившемся  с ним приключении надежным людям -- майору Зарубину и  капитану Понайотову. От души повеселились родные командиры, однако тоже  посоветовали помалкивать. И  после,  до  самой  реки,  Зарубин  с  Понайотовым  работают, работают на планшете, глянут  в  сторону телефониста и головой  потрясут или майор скажет в телефон кому-то загадочно и весомо:  "Ну как  мы спать  умеем бесстрашно, прямо на передовой, так нам никакой враг нипочем..."

        Прикарпатский  еврей  по  фамилии  Одинец,  сложенный  из частей,  худо подогнанных друг к дружке, как бы совсем меж собою не соединенных, -- носище отдельно,  губищи,  всегда  мокрые,  отдельно,  глаза  от рождения напуганно вытаращены.  Уши  прилеплены  к  сплющенной  голове с  философски-  высоким, гладким  лбом, уже с юности  уходящим в залысину. Если к этому добавить, что гимнастерка застегнута через  пуговицу,  штаны часто и  вовсе  незастегнуты, пряжка ремня набок,  сапоги --  один начищен,  другой нет,  все-все  как  бы случайно, на  бегу  надето --  вот и закончен  портрет.  Внешний. В деле  же Одинец    собран,  толков,  одержим,  и,  если    б  он  панически  не  боялся начальников,  --  цены  бы ему  не  было.  Свое  смятенное состояние  Одинец всячески скрывал, подражая громилам-командирам, у которых хайло шире погона, витиевато    выражался    вроде    по-русски      и    вроде    по-бессарабски    -- "боийэхомать!". В присутствии начальства вторую половину своего  виртуозного мата Одинец сокращал.  Над Одинцом посмеивались, но все кругом  знали -- без него, как без  рук.  Командир артполка Вяткин, снова спрятавшийся в  санбат, под  крылышко  жены, разносил  Одинца  часто  и больно.

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту