Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

92

в глаза,  что войну  они  проиграют,  потому  как в Германии населения восемьдесят пять миллионов, в России -- сто восемьдесят  пять. Да, правильно,  совершенно  верно  агитаторы  орут  --  и  душка  Геббельс поет- заливается: каждый  воин фюрера способен победить двадцать польских и десять русских солдат, но придет одиннадцатый -- и что делать?

        Вот  он,  одиннадцатый,  прет  на "дроворуба",  матерится, волком воет, сопли  и  слезы  рукавом  по  лицу  размазывает,  но  прет!  И  что  делать? Расстреливать? Устал. Выдохся. Не хочет,  не  хочет и не  может  больше Ганс Гольбах никого убивать, тем более расстреливать.

        --  Макс! --  шлепает  брызгами рыжей грязи Гольбах, нажимая  на  спуск хорошо  смазанной, четко и горячо работающей шарманки. -- Макс! Нас  атакуют штрафники  --  по  широким  галифе  узнаю...  Приготовься.  Скоро    начнется благословение, нас пошлифуют и приперчат...

        Гольбах  орет,  чтобы что-то орать, чтобы  себя  слышать. Он  прекрасно знает: у Макса всегда  все  готово не только к  наступлению,  но и к деланию аборта,  то  есть по-русски  --  к  драпу,  к ночевке,  есть  в  ранце  чего перекусить и даже выпить. Но у  Гольбаха в последнее время сдали нервы, и он в бою все время  блажит, будто осел, скалится, и во  сне ворочается, чего-то бормочет, скоргочет зубами... Прежде спал, как бревно, хоть  в грязи, хоть в снегу.  Навоевался  кореш,    как    называют    товарища  русские,  --  досыта навоевался...  Раз,  один только раз  не  послушался  упрямый этот  унтер, с огуречной шелухой на грязном воротнике мундира, хитромудрого, окопного брата своего и вот теперь на пределе орет, завывает во всю глотку.

        Все награды любимого рейха есть  в  наличности у  Гольбаха. Тело набито русским железом и свинцом.

        У  Макса такого добра  поменьше,  но тоже  кое-что имеется, он  пусть и хитрый мужик, да не заговоренный. Бренчи теперь на  весь свет добытым в боях железом, гордись, торжествуй!..

        -- А-а,  распрояттвою  мать!  --  стараясь переорать Гольбаха,  грохот, крики,  шум,  визг  бобов, значит,  пуль,  свист и шлепанье  брызг-осколков, ответно вопит Макс Куземпель, по-русски ругается -- по-русски выразительней. -- Я тебе говорил, сиди дома, не воевай...

        "Дома сиди", -- это значит, в плену. У русских. По книгам,  по газетам, по кино выходит,  что одни  русские воевали в плену и  бегали оттуда. Но вот редкий случай: Ганс Гольбах и Макс Куземпель смылись  из русского плена. Еще осенью  под  Сталинградом сами  сдались, а весной  сами  же бежать из  плена сообразили. Перезимовали в  тесных,  зато  теплых помещениях,  на  не  очень сытной,  но  все  же  и не  гибельной  пайке, построили домики для советских чинов,  которые  для  солидности  называли  их военными  объектами.  Позорно сделали марширен по  столице России, которую  так и не  сумели взять в сорок первом  году доблестные,  нахрапистые  войска  Вермахта,  подготовились  как следует, язык  подучили, документы на двух литовцев добыли -- Крачкаускаса и Мачкаускаса,  да  и  рванули вперед, на  Запад,  в формирующуюся  где-то  на российских  просторах  литовскую  добровольческую дивизию  имени  литовского борца  за свободу  и независимость  своей  родины  Целаскаускаса, что  ли. В походе по русской, разоренной земле за главного был  Макс. Гольбах  открывал рот затем только, чтобы поесть картошки. Макс с его размытым  лицом и пустым водянистым  взглядом  да  мягким,  слюнявым  акцентом:  "Маленько  прататут, мали-энько  укратут" -- брил под литовца  чисто, но и  то в каком-то  лесном селении солдат,  при царе еще побывавший в  германском  плену, вглядевшись в Гольбаха, взревел: "Какие литовцы? Немцы это, бляди!.."

        Много,  очень много всяких приключений было у Макса Куземпеля и у Ганса Гольбаха, пока они  достигли фронта.  Боялись, что  трудно  будет переходить плотно войсками насыщенный передний край,  но обнадеживал фронтовой опыт. На русской стройке вместе  с другими пленными работал бывший ротный повар,  так они вместе  с  кухней  и  фельдфебелем  переехали и  немецкий,  и  советский передний край. Кухня, полная каши, чая, гремит, отдельно  бачок с офицерской едой звенит, всю-то ноченьку путешествовали вояки по боевым порядкам воюющих стран,  несмотря на то,  что  передний  край  был

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту