к берегу течением.
-- Сволочи! Сволочи проклятые! -- отчетливо сказал он и потолкал плотик
вверх по течению. Родион, прикрыв одной рукой рот, другой помогал заводить
напарнику плотик вверх по течению.
Заградотрядчики работали истово, сгоняли, сбивали в трясущуюся кучу
поверженных страхом людей, которых все прибивало и прибивало не к тому
берегу, где им положено быть. Отсекающий огонь новых, крупнокалиберных
пулеметов "дэшэка", которых так не хватало на плацдарме, пенил воду в реке,
не допуская к берегу ничего живого. Работа карателей обретала все большую
уверенность, твердый порядок, и тот молокосос, что еще недавно боялся
стрелять по своим, даже голоса своего боялся, подскочив к Ерофею и Родиону,
замахнулся на них пистолетом:
-- Куда? Куда, суки позорные?!
-- Нас же к немцам унесет.
Они больше не оглядывались, не обращали ни на кого внимания, падая,
булькаясь, дрожа от холода, волокли связанные бревешки по воде и сами
волоклись за плотиком. Пулеметчик, не страдающий жалостными чувствами и
недостатком боеприпаса, всадил -- на всякий случай -- очередь им вослед.
Пули выбили из брусьев белую щепу, стряхнули в воду еще одного, из тьмы
наплывшего бедолагу, потревожили какое-то тряпье, в котором не кровоточило
уже человеческое мясо.
Убитых здесь не вытаскивали: пусть видят все -- есть порядок на войне,
пусть знают, что сделают с теми подонками и трусами, которые спутают правый
берег с левым.
День третий
"Я попал под колесо", -- повторил Феликс Боярчик ночью, сидя под
навесом яра, возле умолкшей, пустынной реки и под редкие, уже ленивые
пулеметные очереди, под сонное, почти умиротворяющее гудение ночных
самолетов, на миг раздирающих тьму, под звуки мин и снарядов, почти
придирчиво воющих вверху, рассказал совершенно диковинную, можно сказать,
фантастическую историю, редкую даже для нашей, насыщенной исключительными
событиями, действительности.
Феликса Боярчика подранило на Орловщине почти легко, но неловко:
рассекло надвое икру правой ноги. Раненых и убитых там было много. Феликса
на передовой наскоро перебинтовали, прихватив бинтом клок грязной обмотки. К
лечебному месту определялся он долго, ехал, ехал -- везде подбинтовывают, но
не бинтуют, подкармливают, но не питают. Столько бинтов намотали, что нога
сделалась будто бревно, рана в заглушье бинтов от клочка грязной обмотки
загнила, раненому сделалось тошно от температуры и в то же время зазнобило
его. Но, в общем-то, все, слава Богу, обошлось. В войну и не таких
выхаживали. Вылечили, поставили на ноги и его, Феликса Боярчика, в тульском
эвакогоспитале. Там же, в Туле, направили на пересыльный пункт, оттудова
недавних ранбольных, допризывников и разный приблудный народ, которого здесь
оказалось довольно много, хотя па фронте, в частях и подразделениях, знал
Боярчик, людей все время недоставало и бойцам нередко приходилось работать
одному за двоих, случалось -- одному за десятерых.
Не засиделся Феликс на пересылке. Явился "покупатель" -- майор в ремнях
и в орденах -- от артиллеристов явился, от лучшей пока на войне гаубицы ста
двадцатидвухмиллиметровой. И маневренная, и скорострельная, прямым
попаданием снимает башню с танка, что папаху с казака, -- рассказывал майор.
-- В то же время фугасом, если попадет в блиндаж или в дзот -- фрицев и
откапывать незачем, еще -- бризантным снарядом, да ежели по скоплению
противника, боженьки вы мои, -- не позавидуешь тому, кто под разрыв
попадает, -- вещал веселый офицер с мордой светящейся, будто минусинский
помидор. Значит, и харч в этой лучшей артиллерии лучший -- порешили
слушатели. А майор пел и пел про орудие, про смертельно бьющую пушку, будто
про нарядную невесту или про рысака редких кровей, норовя его сбыть
подороже.
Феликс пристроился к группе вчерашних госпитальников -- многое,
конечно, брешет "покупатель", но артиллерия все же не пехота -- может, не
так скоро убьют; в том, что его в конце концов убьют, Боярчик нисколько не
сомневался -- уж очень они не подходили друг другу: Феликс, ошептанный,
святой водой обрызганный,
