Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

57

рокотал дымил, дымил, корячился, корячился -- и тоже  забуксовал. Все! Кончилась  война! Отдыхай,  ребята! У немцев  шнапс велся.  Распили  его  по-братски  фрицы с  Иванами,  сидят,  ногами  в  воде побулькивают.

        -- У нас, как известно, все делается для счастья советского человека, и вот воистину приспел ко времени лозунг -- фрицы-то обогреваются в машине, по внутренней системе, отработанными газами, система же нашего  обогревания что ни  на есть  самая древняя, с поля Куликова сохранившаяся, --  печка, дрова. Зимой мы до смерти в танке замерзаем, летом от жары сознание теряем...

        И  вот --  не было  бы счастья, да  несчастье помогло. Командир  танка, беспрерывно  смотревший на три грушевых  деревца, росших  на берегу,  что-то туго соображал и вспомнил, наконец, что  в  машине у него есть пила и топор, да  и  забарнаулил ликующе на весь  фронт. Пошли  иваны  деревца валить, под гусеницы  бревешки скатали  и,  помаленьку,  полегоньку  подкладывая покаты, вывели машину на берег. Немцы сказали: "Гут" --  и безропотно приняли трос с русского танка.

        Вот это  событие! По  всему фронту  пронеслось, как русский танк пленил немецкий  танк.  Армейская    газета  под  названием  "Сокрушительный  напор" карикатуру  на первой полосе поместила,  стихи сочинила, экипаж  машины  был весь к награде представлен.

        На этом вот мажорном аккорде  победоносной истории и закончиться бы. Да ведь у нас как повелось: хвалить, так уж  до беспамятства, ругать, так уж до хрипу. Короче, дали героическому экипажу канистру водки и велели  отъехать в тыл, в уютную деревеньку и культурно там отдыхать.

        -- Поехали. Хату нашли с жинкой и с голосистой дочкой, пили, ели, песни пели,  ну  и  всякое  прочее  развлечение  позволяли. Дочка  была совсем еще умишком  слабенькая,  все хи-хи-хи да ха-ха-ха! Пела, правда,  здорово.  Как грянут дочка с  маткой: "Ой, нэ  свиты,  мисяченько",  -- аж  кожу на  спине обдирает. Одним словом, канистры той боевому экипажу  не хватило, решили они еще горючки  промыслить,  водитель, смурный, не  проспавшийся,  вместо  того чтобы  вперед  ехать, дернулся назад,  в стену хаты танком долбанул, а когда отъехал,  видит: девчушку, певунью-то,  размичкал...  Чего  она за хатой,  в садочке делала? Скорей всего пописать меж машиной и стеной присела  --  беду не надо кликать, она сама тебя найдет...

        --  И  тут  мы  все запаниковали  --  что делать? Водитель,  никого  не спрашивая, влево,  вправо и вокруг вертанул гусеницами -- прикопал девчушку. Драли мы из деревни. Не нашли бы никогда ту бедную  певунью, но по  трезвому уму,  промаявшись  день-другой, я,  как командир  танка,  пошел и  доложил о случившемся.  Вот нас, голубчиков, в  штрафную и запятили.  Водитель погиб в первом же бою. Меня, окаянного, и пуля не берет...

        Нашел  Боярчик  взводного  по  сапогу, по кирзовому, из коры он торчал, вовнутрь стоптанный.  Подергал  за  сапог,  взводный ноги  под  себя  убрал: "Какого  надо?"  Боярчик  сказал,  что  Сабельников  сам  прийти  не  может, постирался  он, в  одних кальсонах гарцует.  Тогда взводный  катнул вниз две пухлые  сумки  с  нарисованными  на  них  крестами  и сказал,  чтобы Тимофей Назарович  развертывал медпункт  на  берегу,  в  санитары взял бы  себе его, Боярчика.

        -- И пусть не  бродит! -- донеслось  из недр земли, -- не расходует зря медикаменты. Под расстрел попадет.

        "А пожрать?" -- хотел  спросить Боярчик, но по лютости голоса взводного и хмарности  совсем  угрюмых матюков  понял,  что громило-командир  тоже  не жравши существует.

        Не успел Феликс вернуться  к  своему  гнездовью,  как  закружилась  над плацдармом "рама". Зайдя от реки, "рама" пошла в пологое пике, со свистом, с шумом пронеслась  над землей,  заложила поворот  и, чем-то  щелкнув,  словно желтая гусеница, выделила  из себя белые  личинки. Личинки начали множиться, рассыпаться,  зареяли  в небе,  закружились.  Листовки  упали на  плацдарм и поплыли по воде,  затрепыхались по  кустам бабочками,  заподлетали  но речке Черевинке. Доктор велел Феликсу  подобрать одну листовку и прочел ее  вслух. "Буль-буль!" снова  сулились сделать  русским  очень скоро.  За  то короткое время,    что  прошло  с    момента    начала  переправы,  даже  геббельсовские разворотливые  пропагандисты

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту