Астафьев Виктор Петрович
(1924 — 2001)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

13

что впереди, и тем, что сзади, исхитриться должен солдатик, устоять, уцелеть, в огне-полыме, да еще и силу сохранить для того, чтобы  в  качестве  мужика  ликвидировать  последствия  разрушений,  ими  же сотворенных, умудриться продлить  род человеческий, ведь не вожди,  не  цари его продляют, обратно мужики. Цари и вожди много едят, пьют, курят и блядуют -- от них одна гниль происходит и  порча людей.  За всю историю человечества лишь  один товарищ не посылал никого  вместо  себя  умирать, Сам  взошел  на крест. Не дотянуться пока до Него ни умственно,  ни нравственно. Ни Бога, ни Креста. Плыви один в темной ночи. Хочется  взмолиться: "Пострадай еще раз за нас -- грешных, Господи! Переплыви реку и вразуми неразумных! Не для того же Ты наделил  умом  людей, чтобы братьям надувать братьев своих.  Ум даден для того, чтобы облегчить жизнь  и  путь человеческий  на земле.  Умный может  и должен  оставаться  братом  слабому.  Власть    всегда    бессердечна,  всегда предательски постыдна,  всегда  безнравственна, а в этой  армии  к  тому  же командиры почти сплошь хохлы, вечные служаки, подпевалы и хамы..."

        Христос воскрес! -- поют во храме,

        Но грустно мне... Душа молчит.

        Мир полон кровью и слезами

        И этот гимн пред алтарями

        Так оскорбительно звучит.

        Когда б Он был меж нас и видел,

        Чего достиг наш славный век,

        Как брата брат возненавидел,

        Как опозорен человек!..

        И если б здесь, в блестящем храме,

        "Христос воскрес!" -- Он услыхал,

        Какими б горькими слезами

        Перед толпой Он зарыдал.

        Долго  лежали  во тьме  товарищи по оружию, слушая себя и  ночной  лес. Шуршит по крыше и  стене падающая листва, и, словно пули,  тюкают в черепицу плоды лесных дичков, желуди. После  щелчка в  крышу  в деревьях  поднималась возня,  ночующие  горлинки  взлетали  с  испуга  и  снова  долго шебутились, устраиваясь на ночлег, успокаивая себя голосом,  бусинками  пересыпающимся в нежном горлышке. Листья легкими  тенями мелькали на сереньком стеколке окна, и  электродвижок, жужжащий  в лесу, в расположении  штаба  корпуса,  делался слышнее --  спят птицы, кабаны чавкают за хатой,  вздумаешь выйти  по нужде, потопай прежде.

        -- Чьи стихи-то?  -- подал голос Лахонин. --  Мережков- ского?  Так его вроде бы повесили или расстреляли?

        -- Не успели. Убег за границу,

        -- А не убег бы, непременно за такие стишки голову.

        -- Его наши идеологи и атеисты пробуют уничтожить, называя  реакционным писателем-символистом, проповедником утонченной поповщины и мистики.

        -- М-на, это ж легче, чем стишок запомнить. Я вот не помню, когда книгу в руки брал, а ты вот...

        -- Да тоже помаленьку  дичаю. Мережковского  я, брат,  еще  в  академии читал, под  одеялом.  Между прочим, слова эти  на  музыку  положены, великие певцы  поют,  у  наших идеологов  руки коротки  всем рот  заткнуть.  Я, Пров Федорович, часто теперь стал вспоминать  Бога и  божественное,  да  куцы мои познания в этой области.

        -- Чего  же  тогда обо  мне говорить? Ох-хо-хо-ооо!  Как  обезображена, искажена  наша жизнь...  -- Лахонин нащупал  папиросы  на  столе,  закурил и вместе с дымом выдохнул: -- А гвозди  вбивать  в руки и ноги  Христа посланы были все-таки рабы.  И  на  страшном суде их  командиры  с полным основанием могут заявить, что непричастны к кровавому делу.

        --  Да, да! Во  всех мемуарах почти все полководцы  заявляют,  что  они прожили  честную жизнь. Взять моего тезку,  Александра Васильевича. Истаскал за собою по Европе, извел тучи русских мужиков, в Альпах их морозил, в чужих реках топил, в Оренбургских степях пугачевский мужицкий мятеж в крови утопил и -- герой на все времена... Русские вдовы  и сироты до сих пор  рукоплещут, Россия поклоняется светлой памяти полководца и надевает цепи на  музыкантов, шлет под пули поэтов.

        Снова слушали  ночь  и лес. Тишина потревожилась самолетом. Ночное небо зеленым  огоньком прочертило где-то не так уж  и  далеко, вроде как с испугу выстрелило орудие, и, словно  в  другом мире,  безразлично  прозвучал взрыв. Горлинок подбросило, и  они снова слепо кружились за хатой, снова  сами себя успокаивали, и плыла черно, мелькала на окне осенняя листва.

        -- М-на-а-а, воевать с такими мыслями...

        -- Оно

 

Фотогалерея

img 13
img 12
img 11
img 10
img 9

Статьи












Читать также


Романы
Рассказы
Реклама

Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту